Самая дальняя точка этого грота соединялась с дворцом Дионисия, построенным на той же скале; прикладывая свое личное натуральное ухо к искусственному, тиран мог расслышать все до последнего слова, о чем говорили, даже шепотом, работавшие внизу подданные. Прежде молва утверждала, что таким образом Дионисий вовремя раскрывал плетущиеся против него заговоры и казнил виновных; теперь утверждают, что таким образом правитель Сиракуз осведомлялся о всех желаниях и нуждах народа, первые мог исполнять, а вторые облегчать раньше, чем кто-либо смел против него пикнуть хоть словечко.
А теперь мимо Этны, Катании, Мессины; быстрые авто мчались все дальше на север, и я мчался с ними.
На пароме я переплыл Мессинский пролив и очутился в Калабрии, в пустынных краях, где еще водятся волки. Подумать только: спишь на свежем воздухе, а когда просыпаешься, на том месте, где еще вчера была твоя рука, видишь волчий хвост.
Сначала дорога как нельзя удачнее бежала вдоль берега; далеко в море маячил долговязый дымокур, вулкан Стромболи. Навстречу то и дело попадались женщины в ярких, точно крылья мотыльков, юбочках, весело развевающихся при ходьбе. На другой день — другая картина: теперь на женщинах поверх платьев еще верхние юбки, сзади завязанные в узел. От каждого шага этот узел описывает дугу в сорок пять градусов, отчего возникает впечатление большего изящества и пластики, чем есть в этих фигурах: мелочь, которая не надоедает, хотя здесь это носят все до одной. Я был тогда в Никастро; ночевать полез в стоявший на запасных путях товарный вагон, груженный досками. Когда я спал, к двери подошла станционная собака и облаяла меня. Больше за ночь с моим спальным вагоном ничего не произошло, я проснулся на той же станции.
Калабрийцы — самая темная народность Италии; может быть, именно они суть последыши загнанного в угол коренного италийского населения. Дня через два мне посчастливилось отыскать для ночлега прекрасное убежище — стоящий на отшибе водонепроницаемый сарайчик, в глубине я обнаружил закут, полный сена. Наверное, какой-нибудь барон не так рад своему замку и парку в сотню гектаров, как я был рад этому сарайчику и панораме окружающих полей в миллионы гектаров. До заката было полчаса, я еще мог поужинать, сидя в дверях, с чувством и толком расстелить постель и, прежде чем заснуть, увидел, как сгущаются сумерки и наступает ночь.
Когда я проснулся, по бревенчатым стенам вовсю сновали мыши. Лежа, я смотрел на них и думал: «Что же должна испытать вот такая мышка, когда она вбегает в комнату, где полно женщин. Представить себе, что входишь куда-нибудь и видишь там десяток существ, каждое ростом с Вестерторен,[65] и они начинают вдруг визжать и бесноваться от страха!»
Пробудился я в несчастливый день. Сначала, придя в Потенцу, я ничего не смог там заработать. Следующий на пути городок угнездился на крутой горе, которую обвивала дорога, и когда я по ней поднимался, то меня вдруг начали бомбардиров ать сверху большими камнями мальчишки, заранее приплясывая от радости по поводу моего убиения. В конце концов они так разошлись, что я их слышал, даже не видя. О, как я бушевал от ярости! Стоило ли многие годы опасливо шарахаться от велосипедов и автомобилей, чтобы пасть жертвой сорванцов! В бессильном гневе я слал им наверх проклятия и угрозы; ответом был издевательский смех и новый камнепад. Не оставалось ничего иного, как со всей поспешностью уйти из зоны обстрела. К счастью, мне это удалось, ибо камни летели теперь мимо цели. Сейчас я доподлинно знаю, что чувствует колонна экспедиционного корпуса, когда на пустынной дороге туземцы устраивают ей засаду и начинают бомбардировать сверху чем попало.
И в тот же самый день на меня обрушился сногсшибательный ливень. Окрест меня чистое поле, над ним разверзшие хляби небеса, а посреди крохотный я. Единственный мой удел — полная покорность стихии; в конце концов настает минута, когда больше некуда промокать, и тогда любой дождь бессилен. В некоторых местах одежда липла к телу при ходьбе от каждого движения, в других — мое тело служило как бы руслом для ручейков, на плечи, помимо рюкзака, давил дополнительный груз пропитанной водою одежды и тяжелых дождевых струй, я тащил с собой не меньше десяти фунтов дождя. Несколько часов волочил я ноги сквозь чащу водяных струй, еле-еле разбирая дорогу. Я шел будто голый: переизбыток дождевой влаги превратил меня в туриста-натуриста.