Многих знал я поэтов; знал даже таких, которые и писать-то не умели, однако на заданную тему, немного подумав, могли импровизировать очень искусно. У нас в пусте тоже был свой поэт, дядя Гондош; я устраивался рядом с ним на воловьей повозке и, покачиваясь от смеха то вправо, то влево, с увлечением слушал сочиненные тут же, на передке, стихи, в которых мелькали в ловких сочетаниях и гнездо аиста, и нора крота, и луна, и воловий зад. Поэты пусты творили так, словно знали и исповедовали мнение Леона-Поля Фарга: «La poésie n’a qu’une ennemie — la littérature»[99]. Может показаться, что я говорю это с улыбкой. Ничего подобного! Истинная поэзия рождается либо совсем легко, непроизвольно, нечаянно, либо с наивысшим напряжением сил, в муках преодолевая всегда враждебное прошлое — литературу. Мир фантазии и творческий метод этих безымянных поэтов пусты напоминают мне творчество Макса Жакоба[100].
Они были поэтами и вместе с тем реалистами. Обыденно просты, но именно поэтому возвышенны. Разумеется, в их творениях было немало и пустой породы. Однако я уверен: получи они возможность издавать журнал, они не только выпускали бы в свет во всех отношениях интересные произведения, но и благодаря опыту быстро создали бы неоспоримые ценности. Даже то, что я здесь привел, намного превосходит, скажем, стихотворный материал, публикуемый нашими столичными журналами. Я многому научился у поэтов пусты.
Не они ли оживили и наполнили свежим содержанием ссохшиеся уже было жилы древних народных обычаев? Или этот народ все еще непосредственно жил своим искусством? Прекрасная идея: призвание муз в том, чтобы утешать бедноту, низы. Шедевры народного искусства держатся на поверхности самой смрадной нищеты, словно какой-нибудь необыкновенно красивый цветок на болоте. Досугом культивировать красоту располагают только богатые да нищие — и тех и других не гнетут житейские заботы. Рацэгрешские пастухи, как только у них появлялась свободная минута, брали в руки нож и за два-три часа вырезали музейный шедевр. Батраки забирались на дышло между мирно плетущимися по дороге волами и, вырезая по дереву, превращали ярмо в чудесную триумфальную арку с замысловатыми украшениями.
Когда народное искусство, как капризное дитя, видя барские замашки, в раздражении покинуло дома зажиточных крестьян и старинные, сделанные с благородным вкусом произведения искусства обиженно уступили место базарным поделкам, обитатели пуст все еще мастерили, соревнуясь, хитроумные зажигалки, восхищались оригинальным орнаментом, подсмотренным на кнутовище у товарища, и стремглав бежали туда, откуда доносилась новая песня. Старики с дотошностью завещателей передавали потомкам обычаи и поверья. Обычаи прививались новому поколению и угрозой, а если надо, то и наказаньем. Все это и составляло истинную культуру пуст, связывало невидимыми узами души, давало ответ на беспокойные вопросы. Эти обычаи и поверья проводили батраков через все препоны любви и смерти, помогали удержаться на опасных поворотах жизни, утешали их, когда они, голодные и холодные, годами плелись по безрадостному, начертанному для них пути. Прежде всего именно это проникло в мое сознание и подготовило меня к жизни в пусте, а вовсе не школа дяди Ханака. Не начатки европейской культуры, которые не смогли возобладать над варварской культурой пусты.
Таков был мир, в котором я незаметно подрастал. Сначала сравнялся со столом, потом — с комодом и вдруг однажды утром достал до верха шкафа, приподнявшись на цыпочки. Сначала меня слушалась одна лишь собака, потом — поросенок, потом — корова, и, наконец, я без особого труда пригнал с поля четверку волов с повозкой. В основном для жизни в пусте я уже созрел.