— И я тоже играла, центрфорвардом, — оживленно добавила молодая вдова, остановилась и, повернувшись, продемонстрировала, как она умеет бить по мячу. В этот момент она стояла передо мною на краю глубокой межевой канавы. И я был вынужден (из глубины канавы) восхищенно созерцать безукоризненные линии ее бедер и икр, удивляясь гармонической легкости, можно сказать художественному стилю, ее походки.
Общаться с народом таким образом — узнал я дорогой — старый граф считал в некотором роде солдатским долгом, делом, достойным офицера и полководца. Он и сам с ненаигранным радушием здоровался с крестьянами за руку. Его с крестьянами тоже связывало общее увлечение. Ведь граф — держа известный на всю страну конный завод — в то время бредил лошадьми и считал эту свою страсть тоже до известной степени народным, общим с крестьянами чувством. Но, как мы увидим, он и во многом другом имел иные суждения о народе и обществе, нежели его высокородные венгерские собратья. В Чехии он жил в более культурной, более демократической среде, и оба эти понятия, логически вполне правильно осмыслив, слил воедино. По какой-то отдаленной линии граф оказался в родстве с прусской знатью, а через нее с бельгийско-испанской и английской. Умонастроения этой знати тоже оказывали на него влияние — до 1914 года он по большей части только с нею и общался. (С англосаксами, правда, лишь благодаря весьма почитаемой и общей у них страсти к лошадям. Именно поэтому, объяснила молодая графиня, в одном уголке графского сердца в непосредственном соседстве с принцем Эдинбургским обосновался дядюшка Пали, лучший в Эргёде знаток племенных рысаков.)
И невестка графа, эта столь грациозно ступающая рядом со мной женщина, тоже, видимо, отличалась от серии аристократических дам, сошедших с отечественного конвейера. Хотя одна характерная особенность сближала ее с нашей знатью. Голос свой с обычного среднего тембра разговорной речи она могла вдруг направить в такие глубины, словно смычок с двух первых струн скрипки, которые он дотоле заставлял звучать, внезапно пробегал вдоль всей длины низких нот и дальше извлекал звуки только из «соль» самого глубокого регистра. И всякий раз я поражался музыкальной неповторимости ее голоса и невольно наклонял голову: столь чистокровно аристократическим было это звучание. Я даже сказал ей об этом.
— О, вы заблуждаетесь! — возразила она.
И непринужденно, словно бы мимоходом, с легкостью, как говорят, присущей патрицианкам, моя собеседница поведала некоторые подробности о себе самой. И прежде всего: титул графини полагается, вернее, полагался ей только по мужу. А сама она простого звания. Sine всякого nobilitate[111].
Она назвала свою девичью фамилию. Но все же с особенной, требующей почтения интонацией. Наверное, мне следовало знать это имя.
— Вы что, никогда не слыхали? — спросила она неприкрыто резко.
И тут меня осенило, разрозненные звенья соединились в моей памяти.
Она была балериной. Гастролировала главным образом за границей. Все газеты мира писали о ней. Всякое бывало в ее жизни, до того как она встретила своего будущего мужа. Это был брак по любви!
— С его стороны?
— С моей!
— Как я вас понимаю! — перешел я на светский тон.
Она без труда сбила меня с этого тона, назвав имя своего первого мужа — юного отпрыска одного из богатейших аристократических семейств. Они поженились еще за границей. Потом он привез ее на родину. И дома она покинула его, ибо союз с ним действительно стал браком по любви лишь с одной, с его стороны, покинула ради своего второго мужа и переселилась из замка — могу себе представить какого! — в здешнее скопище мух и вони.