Не время продлевайте. Дайте средство, чтобы освежить мне нервы, чтобы обострилось и стало тоньше мое восприятие: тогда вновь распахнутся все окна и двери для насыщенных жизнью мгновений. Дайте тот субстрат, что снимет с инструмента мысли маслянистый налет усталости. Найти бы средство, в тысячу раз действеннее кофе или чая, чтобы благодаря ему обрести способность не терять впустую ни мгновенья жизни. Да, он существует, эликсир жизни. Поскольку ведь я был молод — именно я, а не мой возраст.
Умирать — невежливо. Первая заповедь подготовки к достойной смерти должна гласить, что умирание — это акт невоспитанности. Процесс отторжения от жизни людей обреченных — сам по себе сплошная безвкусица: хрипы, перешептывания, женщины снуют взад-вперед с тазами, а мужчины, сокрушенно покачивая головами, выходят в сени, соседи толкутся у плетня. Смерть — синоним злоупотребления, своего рода крестьянский эгоизм. Никогда не причиняем мы больших неприятностей родным и близким, как во время кончины. А стало быть, одна из кардинальнейших задач — обороняться от невзгод, пришедших к нам со старостью, и, применительно к условиям, сделать нашу собственную смерть более человечной, что означает: легче переносимой. Смертью своею мы все впадаем в искус вымогательства, и притом в этакую сугубо провинциальную разновидность сего прегрешения: мы вынуждаем своих симпатичных свояков и милых своячениц тащиться из пятидесятикилометровой дали, побросав насущные дела и хлопоты, заставляем их садиться в поезд, покупать безбожно дорогой венок, часами выстаивать на солнцепеке в тесном черном костюме, смахивая пот. А если нам удастся вынудить своих близких вместе с каплей пота смахнуть и слезу — это лишь высшая степень того же вымогательства.
Добром умереть — оценивая этот факт с точки зрения наших родственников — никак не возможно. Мертвые даже король или вчера еще вызывавшая восторги кинозвезда — не более чем груда зловонного мусора, который требуется как можно, скорее убрать.
Смягчить всю эту неблаговидную процедуру есть некоторая возможность лишь у тех, на чей закат, как принято говорить, смерть заранее отбрасывает свою тень, то есть по преимуществу у стариков. Уважающему себя человеку преклонных лет перед лицом унижения смертью глубокое удовлетворение доставит мысль, что ему оказалось по силам смягчить для окружающих кошмар своего ухода из жизни.
Чему да помогут эти строки.
Стало быть, с достоинством приблизиться к своим последним дням человеку предписывает вежливость. Главнейшее в испытании хорошего тона на старости лет — сумеем ли мы пристойно закрыть за собою дверь. Весь вопрос: как исчезаем мы за тем занавесом, что завершает человеческую комедию. К этому последнему своему деянию мы должны готовиться, никак не упуская мысли, что даже смерть мотылька — и то скандальнейший абсурд.
Совсем уж стыдно было бы мне умереть сейчас, в Париже.
Я болен (переправа в штормовую погоду через Ла-Манш разбередила во мне клубок застарелых хворей), однако здесь я в гостях. А умереть, будучи гостем, — пятикратная невоспитанность. Человеку как существу общественному и уважающему себе подобных, по сути дела, следовало бы удаляться в какое-нибудь скалистое ущелье пустыни Гоби, чтобы там умереть в одиночестве. Подобно тому как перед смертью скрываются в глухие места слоны. Или как исчезают певчие птицы. Смерть же на людях можно себе представить разве что как форму мести. Как это дал нам почувствовать Пал Гуйяш[50] в своем великолепном по хлесткой злости и презрению венгерском семистопнике:
Если же человек годы жизни своей растратил не впустую, если сумел создать нечто достойное, то в старости пусть найдет он такие слова:
— Дайте мне сойти со сцены на своих ногах. Не требуйте от меня новых свершений. Не обольщайте меня, не захваливайте понапрасну. Пусть не компрометирует назойливый старик образ того пылкого юноши, того полного сил мужчины, добрую память о коих храню я в своей душе. Поставьте передо мною стакан вина и разрешите поблагодарить вас только жестом: чтобы не пришлось мне обращать к вам лицо свое. Верьте мне, что смерть преодолима, пусть сам я пал. Пусть все мы падем один за другим, как воины заслонного отряда, но выстоим до последнего, как дали клятву.
Люди пусты[**]
(Очерк)
**