— Ах, деда, терпеть не беда, было б чего ждать.
— Придет, внучек, и наша пора — польет как из ведра.
— Польет-то польет, да как бы нас не затопило.
Однако дед стоял на своем, и мы опять пошли бродить по городу. Долго ли, коротко ли, добрались до улицы Бугдай. А там полицейские словно нас дожидались. Как и в прошлый раз, дедушка изложил им суть нашего дела.
— Мы здесь уже были, — сказал он, — десять дней назад. Вы нас помнить должны. Назмийе-ханым нам сказала: «Приходите еще». Вот мы и пришли. Пропустите нас.
Но полицейские нас не признали. В тот раз другие здесь дежурили, а нам они все на одно лицо — одеты одинаково, усы отрастили одинаковые, пистолеты у всех одинаковые. Нет, не помнили они нас…
— Вы-то, положим, меняетесь, — сказал дед. — Но Назмийе-ханым не меняется ведь. Пустите нас.
— Мы должны разрешения испросить, — ответил один из полицейских, больше остальных похожий на деревенского. — Если уважаемая ханым-эфенди дозволит пропустить вас, мы пропустим, нам не жалко. А не дозволит — придется вам, дедушка, уйти отсюдова.
— Так идите да побыстрей спросите. Надеюсь, не станет она отпираться от знакомства с нами. Не такой она человек, чтобы собственным словом не дорожить.
Полицейский прошел через палисадник, нажал на кнопку звонка. Дверь открыла та же самая служанка, что и в прошлый раз. Она выслушала полицейского, спустилась со ступенек и глянула на нас через калитку.
— Да, я знаю этих людей, — сказала она. — Пусть войдут. Я доложу ханым-эфенди.
На служанке на сей раз было надето просторное деревенское платье, рукава засучены, на ногах — обувка без задников.
Мне бы обрадоваться, что нас признали, а у меня, наоборот, стало еще тяжелей на сердце. Зачем мы явились сюда? Какой прок от этого? Мы и в прошлый раз ничего не добились.
— Идите! — крикнул нам полицейский и махнул рукой.
Мы прошли в дверь. Служанка встретила нас приветливо, будто давних знакомых, пришедших ее навестить.
— Проходите, пожалуйста, проходите.
Лучше б она была госпожой премьершей, подумал я. Такая гостеприимная, приветливая… Она без умолку сыпала словами, щебетала, как весной воробьиха. С ней было легко и просто, она вливала в людей уверенность в себе и смелость. Служанка ввела нас в ту же самую большую залу, предложила сесть.
— Ханым-эфенди говорит по телефону. Как только кончит, я доложу о вас. Ну, говорите, как поживаете? Чем разрешилось ваше дело? Вы вроде по поводу куропатки приходили просить. Ах, здесь столько народу бывает, что каждого и не упомнишь, и у каждого своя забота.
— Да, большой уход не живет без забот, — кивнул дед.
— Давайте-ка я вас чаем напою или, лучше, малиновым шербетом. И пирожков принесу. Потом доложу ханым.
— Мы уже ели хлеб, — ответил дедушка.
— Так ведь проголодаться, наверно, успели. — И она вышла из комнаты.
Минут через десять служанка вернулась, неся поднос с угощением. Следом за ней появилась Назмийе-ханым. Мы оба вскочили, вытянулись.
— Добро пожаловать!
— Добрый день.
— Как поживаете?
— Спасибо…
— Ну, как ваше дело? Вы, кажется, приходили насчет куропатки?
— Да, госпожа. Только ничего у нас не получилось. Без твоей помощи, видать, не обойтись. Снова пришли с нижайшей просьбой: помоги.
— Но ведь я звонила Атилле-бею, да и вы были у него. Он немного обижается, говорит: «Все думают, будто я поддерживаю американцев». Тем не менее я просила его оказать содействие. Он пообещал, что при случае замолвит за вас словечко. Дело-то ваше, как говорится, выеденного яйца не стоит: только и требуется, что вернуть мальчику птицу. Это не экономическая, не политическая проблема.
— А с Сулейманом-беем ты не поговорила, ханым-эфенди?
— У моего мужа и так много трудностей. Я не вправе загружать его.
— Нас полицейские схватили. Сколько мы перенесли — не описать.
— Я знаю. Я в тот раз рассказала о вас Сулейману, и он заступился за вас, попросил Халдуна-бея отпустить вас. Меня весьма огорчило, что с вами так обошлись. Но что поделаешь, сделанного не поправишь.
— Даже при падишахе никто бы не посмел так обойтись с человеком. А если бы кто и посмел, Садразам[77] задал бы ему перцу. И в старые времена неверные так не лютовали. А уж во времена покойного Ататюрка злобные псы и голову поднять не решались. Разве тогда кто-нибудь посмел бы присвоить себе чужую собственность?
— Жизнь меняется…