— Ну а если бы видел? — сдавленным голосом промолвила поденщица.
— Увез бы вместе с мужем к себе в деревню.
— Разве у вас нет своего сторожа?
— Да мне не сторож нужен. Сама понимаешь — кто.
Фатма притянула к себе колени. Груди ее снова приоткрылись. Два светлых шара с темной ложбинкой между ними.
Шериф Али подался вперед.
— Мне нужна ты… — сказал он. — Мед твоих губ, Фатма… Уголь твоих глаз, Фатма… Ты черная шелковица из Аллахова райского сада…
Фатма трепетала.
— Прекрасная птица из горных лесов. Лиловая фиалка с лугов. Газель. Дорогая Фатма!
— Ты мне зубы не заговаривай… птица… красавица, — опомнилась наконец молодуха. — Чего ты хочешь от такой беднячки, как я?
Ага переменился в лице.
— Ах ты бесстыжая!
Он смотрел на нее в упор: того и гляди, набросится.
— Не смей называть меня бесстыжей, Шериф Али-ага. Я ничего дурного не сделала. Ты мой ага. Человек ты почтенный, уважаемый. По всей этой огромной равнине тебя знают. Вот и уходи по-хорошему. Не трогай меня. Понятно?
— Как ты разговариваешь со своим хозяином?
Придвинувшись, он одной рукой схватил ее за грудь, другой обнял шею, уже предвкушая, как будет ее целовать, миловать.
Фатма нахмурилась, лицо ее потемнело. Ни кричать, ни звать на помощь она не стала. Шериф Али был человек крепкий — ни дать ни взять кусок скалы. Но Фатма вдруг вскочила и в порыве внезапной смелости — откуда что взялось — двинула своим литым кулаком прямо в физиономию Шерифу Али. И еще раз.
— Говорила я тебе, проклятый, чтоб не приставал!
Изо рта Шерифа Али засочилась кровь. Голова у него закружилась. Окрестные горы как будто опрокинулись. Деревья встали на макушку, корни в воздухе болтаются.
— Только попробуй тронь! — прошипела Фатма, продолжая сжимать кулак. Она сама была удивлена своей дерзостью, удивлена своей силой.
— Как ты смеешь так обращаться с хозяином? — пролепетал Шериф Али.
— Если ты хозяин, то и держи себя как подобает. Не распускай руки.
— Как ты смеешь…
— А вот и смею, разрази тебя Аллах!
Она встала. Выдернула из земли жерди, замотала их в передник. Подняла малыша на спину и побрела вверх по склону, в сторону своей деревни.
Шериф Али молча смотрел вслед все уменьшающейся фигурке. Пару раз хохотнул. Тихо пробормотал:
— Никакого уважения к аге не стало!
Хотел встать, но не смог.
Несколько минут он лежал недвижно. Батраки продолжали убирать поле, крича «хей-хей-хей!». Тут вдруг подошел чобан. Шериф Али хотел прикрыть окровавленный рот, но не успел.
— Что с тобой, Шериф Али-ага? — спросил пастух.
— А тебе что? — вызверился Шериф Али. — Что ты лезешь ко мне с дурацкими вопросами? Какое твое дело собачье?
— А-а-а! — выдохнул ошеломленный чобан. — Что с тобой, почтенный ага? Рот у тебя весь в крови, вот я и спросил, что с тобой. Ты ведь наш хозяин.
— Заткнись! Катись к чертовой матери! А то сейчас встану, так тебе врежу-имя свое забудешь!
— Хорошо, ага, ухожу, ухожу.
— Уматывай, да поскорее!
Пока Шериф Али вымещал свой гнев на ни в чем не повинном пастухе, Фатма продолжала подниматься в гору, вновь и вновь вспоминая, как избила хозяина.
Из сборника «Карлик Мухаммед» (1964)
Вот так все оно и вышло, из-за скотины…
Хлопот у деревенского старосты не оберешься: ублажай всякое приезжее начальство, заботься обо всей деревенской скотине, а уж если что не так, дело, почитай, совсем худо: жить тошно. Но понял я это хорошенько лишь после сорока.
Старостой меня, можно сказать, силком сделали — сельчане выбрали, ну как тут откажешься! У меня и своих-то забот выше головы. С собственной растяпой женой да четырьмя детьми-озорниками управиться не могу, где уж тут мне над сельчанами начальствовать? Люди они все разные, да еще и норовистые.
Деревня наша находится в самой что ни на есть глуши. Сюда, как говорится, и птица не долетит, и караван не дойдет. Чуть в нашем ильче какое дело, сразу же меня вызывают: «Немедленно явиться!» Досуг, недосуг — кади[89] и каймакам не станут с тобой считаться. Приказывать-то легко. А вот добираться в ильче по бездорожью трудно, сил никаких не хватает. Но сказано — значит, лети пулей.
Втолковать что-нибудь начальству еще мудренее, чем крестьянам. Отказа оно не принимает, с трудностями считаться не хочет. В крестьянской душе ничего не смыслит. Но требует, чтобы каждое его слово тут же исполняли. Чуть что не так, поднимает крик: «Староста совсем никудышный! Разболтался!» Начальству, видно, хочется, чтобы мы схватили дубинки и принялись охаживать крестьян по головам. Но ведь это наши односельчане, нам с ними жить и жить. Статочное ли это дело — чваниться перед ними: мол, я староста!