— Он мой дальний родственник. А что?
— Да так… ничего… — Надзиратель сглотнул.
Муртаза заподозрил неладное.
— Что с ним такое? Говори прямо, не крути.
— Видишь ли, джаным… у него вскочила шишка на носу… Большая такая… Мы отправили его в Анкару, для обследования…
— Ну?
— Только не протреплись. А там отхватили шишку, а заодно и нос.
— Под самый корешок?
— Ну, не под самый… Чуточку оставили…
— Не врешь, Яшар-ага?
— На что мне врать-то? Ты спросил, я ответил. Шишка-то оказалась не простая, а зловредная. Не отрежь вовремя — болезнь по всему телу пойдет. Тогда конец!
Муртаза ударил ишака пятками.
— Будь здоров, Яшар-ага! — крикнул он на прощание. И забормотал про себя: «Вах-вах! Ну и дела!..»
— Смотри, держи язык за зубами! — бросил ему вдогонку надзиратель. — Если какая-нибудь история получится, вина твоя будет! Главное — жене не протреплись.
— Никому не скажу! — уже издали отозвался Муртаза, изо всех сил подгоняя ишака.
Он быстро проехал через касаба и потрусил по дороге, ведущей в деревню. Полтора часа езды — и он дома. Дорога тянулась вдоль прозрачной, с усыпанным галькой дном речушки, порою пересекала ее, но снова возвращалась на тот же берег. Рощи тополей, диких слив сменялись кукурузой, виноградниками. По этой дороге возвращались домой с лесопосадочных работ не только инджелийцы, но и жители более дальнего селения — Чардака. К ним присоединялись девушки и женщины, которые работали в Окрестных садах и огородах. Муртаза гнал осла, пока не поравнялся с группой не спеша шагающих сельчан.
— Селямун алейкюм, соседи! — поздоровался он.
— Алейкюм селям, Муртаза-по-уши-в-дерьме.
— Чего ты обзываешься?.. У меня худые новости.
— Какие же это? У нас в стране война началась?
— Я обещал, что никому не скажу.
— Кому обещал?
— Тюремщику Яшару-ага.
— Ну и не говори. Завтра твои вести дешевле чеснока будут. Никому их не продашь.
— Ну и что? Я обещал, что не скажу. Худые новости.
Муртаза погнал осла дальше, стараясь настичь другую группу, метрах в двухстах впереди.
К нему подъехал на своем ишаке Кавал Осман.
— Что там у тебя за новости? Расскажи, племянничек.
— Поклянись, что не разболтаешь!
— Зачем клясться? Я и так не скажу. Валлахи.
— Давай чуточку вперед отъедем. Чтобы никто не слышал.
— Ну а теперь рассказывай. Аллахом молю.
— Есть у нас в Инджели такой Бедирхан — знаешь?
— Муж Дженнет?
— Он самый. Тот, что в тюрьме сидит. Так вот, его отправили в Анкару, в больницу.
— Ножом пырнули? Или побили до смерти?
— Нет, джаным. У него, видишь ли, большая шишка вскочила на носу… Ну, ему ее и отхватили. А заодно и нос.
— Вот как? Под самый корешок?
— Тюремщик говорит, немного оставили. Смотри только, не протреплись. Узнает Дженнет — расстроится!
— Я же обещал тебе.
Муртаза продолжал подгонять своего ишака. Кавал Осман, наоборот, поотстал. Куда спешить? Не все ли равно, на десять минут раньше или позже? Еще и солнце не зашло. Вскоре его нагнали идущие сзади.
— Худые вести, соседи… Есть в деревне Инджели такой Бедирхан…
— Ну?..
— У него вскочила большая шишка на носу… Его отправили в Анкару… в больницу. А доктора там — чик — и оттяпали. Надзиратель предупредил, чтобы никому не говорили.
— Уж раз надзиратель сказал, значит, так оно и есть, — заметил Нуреттин (он и сам сидел три года за контрабандный провоз табака).
— Конечно. Он же государственный служащий. Для чего ему врать Муртазе?.. Вы, ребята, помалкивайте. Не дай бог, дойдет до Дженнет, расстроится.
— А как оттяпали? Под самый корешок?
— Шишка-то была не простая, зловредная. Такая уж это хворь. На пальце вскочит — палец отрежут. На руке вскочит — руку отрежут. Чтобы дальше не пошло…
Одолевая холм за холмом, они добрались наконец до деревни. Коровы и лошади только-только возвращались с выпасов. Но куры уже сидели в курятниках. Вода была запасена еще днем, и теперь на очагах булькали горшки с пшеничным супом и кашей. По улицам с веселыми криками носилась малышня.
Весь день Дженнет полола фасоль и теперь, не успев хорошенько отмыть руки от зелени, доила корову. В трех шагах от нее стояла старшая дочь Эсме, с теленочком на руках. Из верхнего махалле спустился старший брат Дженнет — Ибрагим. У самой калитки он остановился и позвал:
— Дженнет-аба[98], ты где?
В его голосе слышались какие-то странные нотки. У Дженнет екнуло сердце.