— Воспоминания о чем, тетя Августа?
— О любви. Генри. Любви очень счастливой, пока она длилась.
— Расскажите мне.
Я был растроган, как бывал иногда растроган в театре при виде стариков, вспоминающих о прожитой жизни. Поблекшая роскошь комнаты казалась мне декорацией к спектаклю в Хеймаркете [96]. На память пришли фотографии с Дорис Кин [97] в «Любовной истории» [98] и с той актрисой в «Вехах» [99] — забыл ее фамилию. Поскольку самому мне вспоминать было почти нечего, я как-то особенно ценил чувства у других.
Тетушка приложила платок к глазам.
— Тебе будет скучно. Генри. Недопитая бутылка шампанского, найденная случайно в старинном буфете, — игра ушла, вино выдохлось.
Эта банальная фраза сделала бы честь любому хеймаркетскому драматургу.
Я пододвинул стул и взял тетушкину руку в свою. Кожа была шелковистая на ощупь, и меня умилили маленькие коричневатые пятнышки, старческая крупка, которые ей не удалось запудрить.
— Расскажите, тетушка, прошу вас, — повторил я свою просьбу.
Мы оба замолчали, думая каждый о своем. Мне показалось, будто я на сцене играю какую-то роль в извлеченной на свет постановке «Вторая миссис Тэнкерей» [100]. Тетушкина жизнь была очень пестрой, в этом нет никаких сомнений, но когда-то здесь, в отеле «Сент-Джеймс и Олбани», она по-настоящему любила, и, кто знает, может быть, в ее прошлом кроется оправдание ее отношений с Вордсвортом… Гостиная в отеле напомнила мне другой отель «Олбани» в Лондоне, где жил капитан Тэнкерей.
— Дорогая тетя Августа, — сказал я, обняв ее за плечи. — Иногда становится легче, когда выговоришься. Знаю, я принадлежу к другому поколению, к поколению, у которого, быть может, больше условностей…
— История эта в общем-то постыдная, — сказала тетушка и опустила глаза со скромностью, которой я в ней раньше не замечал.
Я неожиданно для себя обнаружил, что как-то неловко стою перед ней на коленях, держа ее руку, но при этом одна нога у меня в чемодане.
— Доверьтесь мне, — сказал я.
— Я не полагаюсь на твое чувство юмора. Генри, я не могу тебе полностью доверять. Нам, я думаю, разное кажется смешным.
— Я ожидал услышать грустную историю, — сказал я с досадой, выбираясь из чемодана.
— Она и есть очень грустная, но по-своему. И в то же время довольно комичная, — сказала тетушка.
Я отпустил ее руку, и она повертела ею в разные стороны, будто примеряла перчатку в отделе удешевленных товаров.
— Надо завтра не забыть сделать маникюр, — сказала она.
Я был раздражен такой быстрой сменой настроений. Меня предательски заманили, и я поддался эмоциям, что мне было совсем не свойственно.
— Я только что видел Вордсворта, — сказал я, желая привести ее в замешательство.
— Вордсворта? Здесь, в отеле?
— Как это ни прискорбно, но я должен вас разочаровать — не в отеле. Я его встретил на улице.
— Где он живет?
— Я не спросил. И не дал вашего адреса. Мне в голову не пришло, что вам так не терпится его увидеть.
— Ты злой, Генри.
— Не злой, тетя Августа. Просто благоразумный.
— Не знаю, от кого в семье ты унаследовал благоразумие. Твой отец был человек ленивый, но благоразумным его уж никак не назовешь.
— А моя мать? — спросил я с надеждой поймать тетушку на слове.
— Будь она благоразумной, тебя бы здесь не было.
Она подошла к окну и стала смотреть через дорогу на сад Тюильри.
— Сплошные няньки с колясками, — сказала она и вздохнула. И снова при дневном свете она показалась мне старой и беззащитной.
— А вам никогда не хотелось иметь ребенка, тетя Августа?
— Для этого не было подходящих обстоятельств, — сказала она. — Из Каррана отец вышел бы очень ненадежный, а к тому времени, как мы познакомились с мистером Висконти, было поздновато — не совсем, конечно, поздно, но ребенок нужен на заре жизни, а мистер Висконти появился, когда солнце уже не было в зените. В любом случае мать из меня, надо признать, никудышная. Я бы таскала этого несчастного ребенка повсюду за собой, одному богу известно куда, но ведь могло случиться, что из него вырос бы человек вполне респектабельный.
— Как я, например.
— Что до тебя — я еще не совсем отчаялась, — сказала тетушка. — По отношению к бедному Вордсворту ты проявил достаточно благородства. Ты прав, что не дал ему моего адреса. Он был бы не совсем на месте здесь, в «Сент-Джеймс и Олбани». Жаль, что прошли времена рабства. Я могла бы сделать вид, что он у меня в услужении, и тогда его можно было бы поселить в «Сент-Джеймсе», по ту сторону садика. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Все же я расскажу тебе про мсье Дамбрёза. Я очень его любила, и если у нас не было ребенка, то только потому, что это была поздняя любовь. Я не принимала никаких предохранительных мер, абсолютно никаких.