Ее подхватили все — и стены задрожали от этой разудалой, веселой песни, которой собравшиеся выражали свою немеркнущую любовь к прошлому…
До поздней ночи звучали песни чародея-цыгана, до поздней ночи крики разбушевавшихся гостей рвались из окон зала, теряясь в уличной тьме…
На другой день в состоятельных патриотических кругах поднялся переполох.
— Они осквернили память генерала Штефаника!
— В такой день… откровенный ирредентизм![21]
Эти разговоры передавались из дома в дом. Требовали вмешательства общественных организаций и полицейских властей. Но требовали при закрытых дверях, а те, кто действительно должен был вмешаться, выжидали, пока не спадет волна возмущения.
Адвокат Гавлас взялся за дело с другого конца. В ближайшем номере «Вестника» он обрушился на земского президента[22], возлагая на него всю ответственность за случившееся.
«Когда земский президент вступал в должность, — писал Гавлас, — он оставил за собой право предоставления патентов трубочистам и трактирщикам. Против прошения Морица Абелеса возражало районное управление. Поэтому в высших инстанциях прошение отклонили. Тогда покровители Абелеса явились к президенту, и Абелес получил патент несмотря на то, что не имел на это никаких оснований: у него даже нет чехословацкого гражданства. Об этом, однако, в прошении умалчивалось!»
В одно из последующих воскресений перед домом нотара загудел автомобиль. В считанные минуты по городу пронесся слух, что прибыл сам земский президент. Он приехал неофициально, но сохранить инкогнито ему не удалось. К нотару, личному другу президента, немедленно вызвали районного начальника и некоторых представителей муниципального совета. Сугубо секретно совещались до самого вечера. Потом снова гудок — и автомобиль умчался из города.
— Жареным запахло, — пересмеивались друзья Гавласа.
— Незавидная для него пшеничка выросла в том трактире, — слышались злорадные замечания. — Примчался, видно, из-за этого скандала.
— А иначе зачем ему было приезжать! — говорил Гавлас в узком кругу. — Просто хотел поподробнее узнать про скандал и замять его с помощью местных властей… а самому умыть руки! Этого нельзя допустить!
И действительно, на страницах «Вестника» после этих сенсационных событий возобновились выпады Гавласа по адресу земского президента; он смело выдвинул новые обвинения и таким образом лишний раз пустил стрелу в тех, кто заливает край алкоголем.
— Его намерения прозрачны, как стекло, — горячился Гавлас в кругу сочувствующих. — Почему он не пожелал выслушать нас — борцов против алкогольного бедствия? Почему ограничился разговором с теми, кто на словах нас поддерживает, но не упускает случая обстрелять нас из-за угла?
Последняя статья Гавласа содержала очень серьезные обвинения высшему представителю власти в Словакии. Отмолчаться в этих условиях — значило подтвердить разоблачения Гавласа, поэтому спустя несколько дней на редакторском столе Фойтика появилось официальное послание из земского управления с припиской: «Прошу опубликовать настоящее опровержение в ближайшем номере вашей газеты». И дальше как положено: «Не соответствует действительности, что… в действительности же…» Опровержение отрицало тот факт, будто неожиданный приезд земского президента связан с событиями в трактире Абелеса, и доказывало, что президент заехал в город по пути из отпуска и как частное лицо нанес визит нотару, своему земляку. Но самое замечательное в опровержении — и это срывало маску с районного управления — было следующее:
«Не соответствует действительности, будто пан Абелес при получении патента обошел молчанием вопрос о своем подданстве; в действительности же районное управление удостоверило его чехословацкое подданство».
21
22
Законом об административно-государственном управлении (1927) Чехословацкая республика была разделена на четыре края («земли») — Чехия, Моравия и Силезия, Словакия, Закарпатская Украина. Управленческий аппарат каждой из земель возглавлял земский президент, назначаемый правительством и подчинявшийся министру внутренних дел.