Трактор громыхал, стрелял, покачивался на своих широких колесах, ползя по рыхлой земле. Ковач следил за ним злым взглядом, полным вражды и ненависти. Вот оно — чудище из железа и стали, бесчувственное, не знающее ни человеческой усталости, ни человеческих радостей и печалей, у которого вместо сердца мотор, вместо крови — бензин. Оно пыхтит, ругается, злится, словно что-то у него не ладится, словно оно хочет поскорей пожрать расстояние от межи до межи или поглубже зарыться в теплую землю. Упорно хлопочет, словно жаждая похвалы, трудится, ничего не чувствуя и не требуя отдыха, словно желая показать: вот как работает трактор; это не то, что погонщик; тех на каждом повороте женщина водой поить должна, а они потом полчаса лупят волов, которые от усталости с ног валятся, так что их с места не сдвинешь.
Ковачу показалось, будто трактор смеется над ним. Он стиснул зубы; в глазах его вспыхнул злой огонь; но он молчал.
— Проклятый! Здорово пашет!
Ондриш вовсе не хотел задеть Ковача этим замечанием. Но погонщик еще больше ссутулился и процедил сквозь зубы:
— Здорово. Кабы оно только… одним бензином сыто было и наш хлеб не жрало. Чтоб ему пусто было!
На небе не было ни облачка. Солнце заметно склонялось к западу. Горизонт был чист; местами на нем курчавились косматыми вершинами купы акаций или тополей; земля разметалась, глубоко и блаженно вздыхая под долгим лобзанием солнца. Вдали, там, где темнели крыши города, торчали, подобно воздетым над головой рукам, заводские трубы. Только над двумя из трех вилось серое знамя дыма. Третья труба уже давно стояла голым древком без полотнища.
Ковач глядел на город. Теперь только и осталось, что бродить там по улицам, стучаться в дома и просить работы. Он будет ходить, наблюдать людей, от нечего делать пересчитывать плитки тротуара, нерешительно останавливаясь у витрин мясных лавок, слушать глупые, неинтересные разговоры крестьян, для которых жизнь вдруг потеряла всякий смысл. Сам станет одним из них на время. Но не надолго. Своим огромным рукам он, конечно, очень скоро найдет применение. Ведь на этакие ручищи стоит только поглядеть!
Ратай не сразу заметил, что Маленец у себя на повороте давно запряг коровенок в плуг. Только услыхав возглас Маленца: «Н-но, Сиваня, пошла-а!», он спохватился и, словно испугавшись, воскликнул:
— Пора идти!
Но тревога была напрасной: Ондриш уже вел лошадь к плугу.
Ковач остался один. Облокотившись на телегу Ратая, он устремил взгляд на широкую равнину. Крики погонщиков и фырканье трактора вдали сливались в один звук, наполнявший собой весь простор. Иногда к нему присоединялось удивленное карканье одетой в серую жилетку вороны. Несколько этих птиц вилось над свежевспаханной землей, то испуганно взмывая в воздух, то падая обратно обеими ногами на пашню и делая затем два-три шага для равновесия.
Он смотрел на них, и ему стало грустно. Захотелось подойти к ним поближе, спросить — не помнит ли которая из них, что еще прошлой осенью он спокойно шел за плугом и в такт скрипу колесиков прял нить своего внутреннего спокойствия: гнешь спину за полцены, зато надежней… Теплая шоколадная земля!
Она принадлежала не ему, но он слился с ней, жил ею. Он наносил ей раны, переворачивал и мял ее, сеял и жал на ней. Пусть все это — не для себя, но он жил этой работой. За работу на чужой земле ему платили дарами чужой земли, и все-таки она была ему ближе, чем Ержабеку, явившемуся сюда из Чехии и купившему ее, наверно, за глаза; ведь этот «збыткарь»[25] Ержабек никогда не будет на ней работать.
Теперь только Ковач по-настоящему понял безработного Ондерча, который недавно говорил: «Мне, товарищи, каждое утро кажется, что пора вставать и идти на работу. Все чего-то не хватает без этого проклятого завода… Ан нет, валяйся хоть до вечера». Так вот теперь и он, Ковач.
И ему тоскливо без земли. И он теперь может только лежать на ней, не работая, да ворон считать…
Трактор хрипел и кашлял, оставляя за собой три борозды. Ковач еще раз посмотрел ему вслед, заскрипел зубами, словно хотел его перегрызть, потом отошел от телеги и медленно, ленивой походкой двинулся прочь. Увидев, что Ратай и Ондриш уже у поворота, он притронулся рукой к шапке, промолвив:
— Ну, я пошел… Прощайте!
Ондриш в виде приветствия щелкнул бичом. Ратай вовсе не отозвался. Больно уж растревожил его сегодня Маленец — у него не выходило из головы сказанное Маленцом о школе: «Только языки чешут». Как бы не так! Разве учитель стал бы ему зря советовать Славека в гимназию отдать! Да, после праздника он непременно отвезет сына в город, — через несколько лет тот, как Петер Звара, окончит гимназию. Получит место… Все-таки ему легче жить будет, чем нам.
25