Река сильно вздулась.
— Будь что будет!.. — решительно сказал он и, швырнув в реку седло и уздечку, вошел в воду. Но не сделал Ликэ и двух шагов, как стремительный поток подхватил его с такой силой, что он в ужасе выскочил на берег.
Тогда он стал искать другое место для переправы, поближе к холму, потом третье, четвертое. Так блуждал он по берегу, беспрестанно оглядываясь на пламя, охватившее Счастливую мельницу, и то и дело вытирая с лица кровь.
Вдруг в голове его мелькнула новая мысль, и он остановился, обрадованный.
Ведь Гицэ ездил в Инеу верхом, значит, его второй конь должен находиться на Счастливой мельнице, а на отдохнувшей лошади, взятой прямо из стойла, Ликэ, конечно, несмотря на окольный путь, приедет в Инеу вовремя.
Эта мысль заставила Ликэ снова вернуться в долину, хотя силы его окончательно иссякли и он сознавал, что не в состоянии дотащиться до объятой пламенем корчмы.
В это время Рэуц был уже на пути к Инеу, а Пэун направлялся в Шикулу; Пинтя же, увидев, что Счастливая мельница горит, не противоречил жителям Фундурень, решившим, что она загорелась от молнии, а сам, вспомнив последние слова Гицэ, помчался прямо на зарево, стараясь, если только возможно, прибыть вовремя.
Вдруг лошадь его испуганно метнулась в сторону.
— Что это? Гнедой?.. Гнедой Ликэ!.. — воскликнул Пинтя, соскакивая на землю. — Святой боже, где же он сам? Неужели ушел от меня?.. Но куда? В гору он подняться не мог, я бы его увидел…
Капрал остановился, выжидая вспышки молнии, чтобы осмотреться. Вспышки не было, но он заметил Ликэ Сэмэдэу, как тот бежал, освещенный заревом пожара зажженной им Счастливой мельницы, в надежде взвалить свой грех на бога и убедить людей в том, что она сгорела от молнии.
— Стой!.. — крикнул Пинтя так громко, что крик его эхом прокатился по всей долине. — О, проклятье!.. Я упустил его!
Но Ликэ на этот раз был уже не в состоянии бежать. Даже если бы он и попытался это сделать, все равно попал бы в руки Пинти; попал бы со всеми уликами.
Поняв это, Сэмэдэу резко выпрямился, стал словно вдвое выше, оглянулся… и взгляд его упал на сухой дуб, стоявший на расстоянии каких-нибудь пятидесяти шагов от него. Ликэ напряг последние силы, заскрежетал зубами и ринулся вперед.
Пинтя нашел его под дубом с раздробленной головой и в ужасе замер на месте.
— Ушел от меня… — вымолвил он с трудом. — Но пусть никто на свете не узнает об этом. — Капрал схватил мертвеца за ноги и, подтащив к реке, столкнул его в воду.
XVII
Пожар кончился только к полудню, в понедельник. На месте корчмы высились лишь закоптелые стены, печально смотревшие на ясный, радостный день.
От всех построек остался только прах и пепел. Балки, крыша, половицы, бочки в погребе — все превратилось в золу, среди которой лишь кое-где виднелся тлеющий уголек, а на дне ямы, которая была когда-то погребом, белели кости, то там, то здесь выступающие из груды пепла.
На камне возле пяти крестов сидела старуха и тихо плакала.
— Верно, окна оставили открытыми! — сказала она. — Знала я, что не будет добра, но, видно, так уж им было суждено.
Потом взяла детей и ушла.
1881
КЛАД
Перевод Е. Покрамович
I
Здоровье! Да будет благословенно здоровье! Когда человек здоров, с него и горсти кукурузной муки хватит, он кум королю, и ему все нипочем!
Еще до петухов поднимался Дуцу с постели и отправлялся на работу: дорога длинная, а он торопился начать ее прежде, чем забрезжит утро. Работал он землекопом, копал и возил землю. Чем раньше начнешь и позже кончишь, тем больше накопится вывезенных кубометров.
Хорошая мысль пришла кому-то на ум начать возводить здесь укрепления: вози себе всю неделю тачку с землей, а в субботу получай двадцать, а то и тридцать лей — разумеется, если ты человек старательный и не тратишь попусту времени на болтовню, не слоняешься без дела, не раскуриваешь беспрестанно самокрутки. Ну, а Дуцу был вообще человек старательный, да и привык к такой работе: военную службу он отбывал сапером.
Военная служба — ничего не скажешь — тоже дело неплохое. Хоть и теряешь на нее три года, зато свет повидаешь да и разживешься кое-чем.
Дуцу уходил из дома на рассвете и, проработав весь день, возвращался назад так поздно, что не успевал ни поесть, ни попить как следует. Но все ему было нипочем, и тем слаще казались воскресные и праздничные дни, когда принаряженная Станка — как есть настоящая голубка — брала на руки младшенького, а за руку старшего и они всей семьей, вслед за другими, отправлялись на хору[3], не потанцевать даже, а просто чтобы не сидеть одним дома. Если же Дуцу случалось попасть в корчму, он не томил себя понапрасну жаждой: у него и на военной-то службе не было привычки себе в этом отказывать, а теперь и подавно, — даром, что ли, трудится он всю неделю.