Лина очень быстро проглотила все, что было в библиотеке Броба и Нэг Уининимов, и попросила отвести ее в городскую библиотеку Лаггнегга, где книги выдавались на руки под залог нескольких спруг.
Пошел и я, увидев, что мистер Шпик изъявил пламенную готовность сопровождать Лину.
Библиотека находилась неподалеку от дома Броба и Нэг. Это было прекрасное современное здание в уибробской стиле. Главный вход, фронтон которого поддерживали мраморные колонны с копытовидными капителями, был богато украшен символическими фигурами, гранитным орнаментом и ажурными переплетениями из драгоценных металлов. Надо всем этим доминировало, однако, рельефное изображение обнаженной уибробской гетеры, простертое во всю длину фасада. Гетера лежала с распущенной гривой, которая наполовину укрывала ее тело. Одна рука была подложена под голову, в другой, протянутой вперед, она держала цветок, символизирующий девственность, а глаза ее были полуприкрыты в страстной готовности подарить этот цветок каждому, кто хорошо заплатит. Мистер Шпик объяснил нам, что этот прекрасный рельеф олицетворяет уибробскую культуру.
— Мы, уибробцы-интеллектуалы, видим свое призвание в полном самопожертвовании, — поучительно произнес он.
Мы вошли в библиотеку. Вестибюль был облицован белым мрамором и так же богато украшен статуями, рельефами, барельефами и горельефами. Между ними были щедро разбросаны золотые надписи, содержащие мысли из книжки короля Джорджа Франсуа Александра Чжао и т. д. де Торероса XXXI. Вот некоторые из них, переписанные мною в блокнот: «Пространство, заключенное между двумя обложками и заполненное листами с напечатанным текстом, называется книгой»; «Книга используется для чтения. Для других нужд употребляется другая бумага»; «Храните как зеницу ока книжные полки»; «Книга — духовный меч, но меч — не книга. Не забывайте об этом»; «Не плюйте в книги, кроме как в книги классиков, которые развращают народ». И далее в том же духе.
В вестибюле толпились уибробцы и упивались древней мудростью надписей.
Читальни пустовали. Их было три. В первой хранились книги по всем областям знаний и искусства на уибробском, то есть на староанглийском языке. Все книги были одного формата — 10 на 7 дюймов[22] и имели желто-зеленые обложки.
Я взял в руки учебник органической химии и раскрыл его. Он начинался так: «Самая великая страна под семью небесными сферами — Уибробия, а уибробцы — единственный народ, помазанный лично Уининимом Однокопытным, заслуживающий любви Вицегубернаторства и церкви, а также своего ячменя». Далее следовали химические и математические формулы. Книга по орнитологии начиналась так же.
Художественные же книги начинались совершенно иначе. А именно: «Уининим Однокопытный, благослови Уибробию! Потому что нет другого народа, кроме уибробского, помазанного лично Тобой, заслужившего заботу и любовь Вице-губернаторов и свою ароматную люцерну. И нет под лучезарными звездами семи сфер другой более великой, благоденствующей и счастливой страны, чем Уибробия! Аминь!» В этих словах чувствовались лирическое сердце и опытная рука художника. Мистер Шпик сказал, что слова эти были утверждены эдиктом № 2 Однокопытной церкви, в то время как эдикт № 1 ознаменовал само создание Уибробского государства.
Во второй читальне мы были поражены размером книг — полдюйма на четверть дюйма. Другими словами, книги были величиной с дамский ноготь, и сначала я даже не понял, что это книги.
— Что за лилипутская литература! — воскликнул я. — И как можно читать такие книги?
— Под микроскопом, — ответил мистер Шпик.
И действительно, на каждом столе, несмотря на то что читателей не было, стоял микроскоп. Мистер Шпик добавил, что эти книги, хотя и очень малы по размеру, во многом способствуют формированию интеллектуального и нравственного облика уибробца. Они написаны на языке блефуску.
— И многие у вас знают этот язык? — спросил я.
— О нет, — сказал мистер Шпик. — Но эти книги полезны, даже если их не читать. Достаточно подышать воздухом возле них.
На мой вопрос, кто пишет эти книги, мистер Шпик ответил, что их пишут советники Их Превосходительств Вице-губернаторов. Меня удивило терпение этих советников — это было все равно, что писать Илиаду на рисовом зернышке. В этом зале хранилось несколько миллионов томов.