Однажды, усевшись на прибрежном лугу, они смотрели на мутные желтые воды Вага и лениво разговаривали о предстоявшей экзаменационной сессии. Зашла речь о двух знакомых студентах, болгарине и чешке, которые недавно поженились. Евгения пожала плечами:
— Большей глупости они не могли выдумать.
— Почему? Ты думаешь, это помешает их занятиям?
— Нет, какое значение имеют занятия… Глупость — сам брак. Мне кажется, я никогда не вышла бы замуж.
Он опешил. Ему показалось, что она поставила преграду между ним и собой. Он всмотрелся в нее внимательней в надежде, что она пошутила или хотела его удивить, но ее лицо было серьезным и даже слегка померкшим. Он смог только сказать:
— Странная философия…
— Почему странная?
— Я понимаю, если бы так говорил человек, который по крайней мере трижды разводился.
— Логично, но неверно. Неужели необходимо все испытать самому, чтобы добраться до истины?
— До истины? Истина состоит в том, что брак — это нечто, установленное испокон века…
Она сорвала травинку и задумчиво накрутила ее на палец.
— Не знаю, как было испокон века. Зато знаю свою семью и еще пять-шесть таких же. Нет, я не вышла бы замуж, даже если бы…
— Даже если бы?
— Даже если бы встретила того самого, единственного мужчину. Самого красивого, самого умного, самого доброго… — Травинка порвалась, и она ее отбросила. — Что ты обо мне подумаешь? Оригинальничаю, говорю глупости… Нет. Мои родители женились по страстной любви, весь Пловдив знает их историю. Мать вышла замуж без согласия родителей. Прежде чем дедушка забрал их к себе, они бедствовали, голодали в буквальном смысле слова. Отец остался без работы и ходил играть по корчмам. Вечером он возвращался в Кючук Париж[5], где они тогда жили, вставал под окном и вынимал скрипку из футляра — играл для одной мамы. Люди считали их безумцами… А потом? С тех пор как я их помню, это два чужих друг другу человека. Они встречались только за обедом и за ужином… Мы с братом страдали все годы детства. У нас было все, кроме настоящей семьи… Когда я училась в шестом классе, отца сшиб поезд, и он остался без ноги. Все говорили, что это был несчастный случай. А я думаю, он хотел умереть. Была одна женщина, которая часто приходила к нам домой и перестала появляться незадолго до того несчастья…
Светозар слушал ее с удивлением. Он никогда не предполагал, что бывают и такие человеческие драмы. Евгения умолкла, откинулась на спину на траву, закрыла глаза от солнца. Длинные черные ресницы упали, как две тени, на ее лицо.
— Ты спешишь с обобщениями, — сказал Светозар. Он чувствовал, что надо непременно ей возразить. — Ты не можешь меня убедить, что брак вообще глупость и источник одних несчастий. Буржуазная семья, разумеется, находится в упадке. Но причина этого не брак, а фальшивые отношения, которые…
Она открыла глаза, окинула его взглядом и вдруг рассмеялась.
— Ты знаешь, что ты очень похож на моего отца? Он всегда всему находит объяснение, только ничего не может исправить.
Она проворно вскочила и, раскинув руки, всей грудью вдохнула воздух.
— Какое чудесное солнце! А ну, догони меня, если можешь.
И помчалась по зеленому берегу, легкая и быстрая, как ласточка, что носится стрелой туда-сюда. Светозару нелегко было ее догнать.
Они остановились у самой воды, запыхавшиеся, весело смеясь и совсем забыв о серьезном разговоре, который только что вели. Они чувствовали только горячие толчки своих сердец и свою молодость. Солнце сыпало сверкающие блестки на желтые воды Вага, широко разлившегося после половодья. В прозрачном воздухе бесшумно носились птицы. Тишина звенела у них в ушах. Нет, то был глубокий могучий гул, он шел от пробудившейся земли, от быстрого бега крови в их жилах.
Светозар посмотрел на Евгению и замер. Девушка сложила руки на груди, откинула голову назад и полузакрытыми глазами смотрела вдаль. Легкий румянец играл на ее чистом лице, глаза приняли цвет луга и неба. Ветер развевал черный шелк ее волос и трепал полы пестрого, стянутого в талии платья. Светозар ощутил едва уловимый запах свежести и лаванды, исходивший от нее. Он взял ее за руку.
— Евгения…
Она ответила крепким пожатием, но не повернулась к нему. Только прошептала:
— Молчи, пожалуйста, молчи!
Немного погодя они возвращались в дом дяди, держась за руки. Они шли медленно, притихшие и словно испуганные тем, что их наполняло.