Сказать вам, что было дальше? Нахлебники довольно быстро заразили своих спасителей вирусом столь пагубного культа.
В настоящее время муравьи переживают кризис в мировом масштабе. Забыв о своих обычных делах и вековых традициях, муравьи во всех существующих на земле муравейниках пустились, точно полоумные, на поиски новых миллиграммов. Все, как один, тащат в муравейники крохотные блестящие предметы, и даже кормятся за пределами дома.
Быть может, вскоре муравьи совсем исчезнут с лица земли как зоологический вид и лишь в двух-трех весьма бесцветных и посредственных сказках останутся воспоминания об их былых достоинствах.
IN MEMORIAM
Роскошный том ин-кварто в переплете из тисненой кожи, только что отпечатанный на дорогой голландской бумаге, еще хранящей легкий запах типографской краски, надгробной плитой пал на грудь вдовствующей баронессы фон Бюссенхаузен.
Обливаясь слезами, благородная дама прочла посвящение на двух страницах, почтительно исполненное древнегерманским унциальным письмом, однако, по совету близких, даже не взглянула на остальные пятьдесят глав «Сравнительно-исторического анализа сексуальных отношений», принесшего неувядаемую славу ее покойному мужу, а осторожно положила взрывоопасный шедевр в футляр итальянской работы.
Среди трудов, посвященных указанной теме, монография барона Бюссенхаузена занимает исключительное место, и интерес к ней столь обширного и разнообразного круга читателей вызывает зависть даже у самых суровых подвижников науки. (Сокращенный перевод на английский стал бестселлером.)
Поборники исторического материализма видят в этой книге злобный памфлет на Энгельса. Католики — безумную затею лютеранина, протоптавшего по песку благих намерений аккуратную тропинку в ад. Психоаналитики радостно плещутся в этом море якобы бессознательного, раскинувшемся на двух тысячах страниц. Нырнув, они выносят на поверхность отвратительные подробности: Бюссенхаузен, мол, извращенец, и труд его не что иное, как перевод на псевдонаучный язык истории его собственной обуреваемой темными страстями души. Тут и тайные пороки, и либидозные фантазии, и подавленное чувство вины, возникновение которых обычно объясняют внезапными провалами в первобытное сознание по ходу многотрудного, но неизменно успешного процесса сублимации.
Узкий круг специалистов в области антропологии отказывает Бюссенхаузену в чести именоваться их коллегой. Литературные критики, напротив, не скупятся на похвалы. Все они единодушно относят книгу к жанру романа, не забыв помянуть при этом Марселя Пруста и Джеймса Джойса. По их мнению, барон описал собственную бесплодную одиссею в поисках времени, утраченного в спальне жены. Сотни страниц повествуют о метаниях чистой, слабой и склонной к сомнениям души меж пылающей Венериной горой супружества[комм.] и ледяной пещерой монаха-книжника.
Как бы то ни было, пока страсти не улеглись, наиболее преданные друзья семьи почли за лучшее окружить замок Бюссенхаузен незримой защитной сетью, через которую не проскользнет ни единое послание извне. Одинокой затворницей, в величавых безлюдных покоях влачит свои дни баронесса, все еще не утратившая, несмотря на почтенный возраст, изысканной красоты. (Она дочь знаменитого, ныне покойного, энтомолога и здравствующей поэтессы.)
Всякий думающий читатель способен сделать по прочтении книги ряд смущающих душу выводов. Например, в одной из глав повествуется о том, что брак возник в давние времена в качестве наказания парам, нарушившим запрет на эндогамию. Виновные, приговоренные к вечному заточению у семейного очага, вынуждены были терпеть пытку ничем не нарушаемой близостью, в то время как их сородичи на воле беспечно предавались утехам свободной любви.
Примером тонкой научной интуиции Бюссенхаузена явилось его утверждение о том, что брак — одно из характерных проявлений жестокости древневавилонских нравов. Воображение барона взмывает к небесам на тех страницах, где он живописует племенное собрание в Самарре той счастливой поры, когда еще и слыхом не слыхивали о царе Хаммурапи[комм.]. Жизнь первобытного стада, повсюду сопровождаемого оравой общих детей и делившего на всех от мала до велика богатые охотничьи трофеи и щедрый урожай, была весела и беззаботна. Но тех, кто поддавался слишком ранней или незаконной страсти, приговаривали к насильственному насыщению столь желанными для них плодами.