Зачем, собственно, не знаю, он никогда не молится.
Хочу верить, что это тоже неспроста; ему было приказано свыше захватить для меня талес.
А может быть, кантор Лейб собирается в грозные дни петь у аналоя, кто знает? Приближаются грозные дни, а в Америке все возможно. Здесь все шиворот-навыворот!
Один доллар в неделю, и это главное, я буду откладывать на дорогу для тебя и ребенка, и вы с божьей помощью приедете ко мне. Я вижу ясно, что должен остаться здесь, такова воля всевышнего, а он-то уж знает, что для человека лучше.
Скажу больше: я даже перестал сердиться на твоего брата-негодяя. Опять-таки перст божий… Иначе и понять, невозможно, как это человек может быть таким злодеем своей родной сестре.
Все шло к тому, чтоб я бежал из дому и взял тебя потом к себе. Если бог поможет и я заработаю сколько-нибудь денег, то еще и ему, твоему брату, буду помогать. Поверь мне, он просто бедняк. Я же вижу, кто богач в наших краях, в Америке считается нищим!
На этом кончаю, пишу сегодня вкратце, хотя мог бы еще о многом порассказать, но боюсь, как бы не вошли ко мне Лейб с дочерью; мне не хочется, чтоб они видели, о чем я тебе пишу. Очень прошу тебя ни одной живой душе не показывать моих писем. Зачем путать чужих в наши дела?
Обнимаю и целую малыша, долгие годы ему! Поцелуй его тоже за меня десять тысяч раз, слышишь?
От меня, твоего мужа
Любимая моя жена!
Я помню, когда сапожник Иойхонен первый покинул свой дом, у нас в местечке стали сильно интересоваться Америкой: каково там, как ведут себя люди, не ходят ли на голове? И в самом деле, здесь какая-то жизнь навыворот, бестолковщина. Шум, гам, как у нас в молельне мясников.
Можешь ли ты представить себе, чтоб Палтиел, возделывающий вату, или, к примеру, кожевник Иосл пришли бы и сказали, что наш раввин — неуч, ну, скажем, не разбирается в трактатах талмуда, Гиттин и Кетубот[59], а то им вдруг не пришелся бы по душе глава общины? В общем, они бы пожелали другого раввина или же захотели сменить главу общины… У нас, конечно, держались бы за бока от смеха.
А здесь, в Америке, рабочие, такие же, как я, папиросники, могут о чем угодно сказать свое слово. Они даже участвуют в выборах, и угадай кого выбирают — президента!
Знаешь ли ты, что такое президент?
Президент — это не более и не менее, как первый человек в государстве. Америка же, как я слышал, в десять раз больше всей Европы, вот так штука! Вчера вечером сижу это я один и думаю о доме, как вдруг, представь себе, отворяется дверь и в комнату входят двое рабочих, простых рабочих, стоящих со мной рядом у машины, — оба евреи. Они называют мне два имени, я и не запомнил какие, и говорят, что раз я тоже рабочий, то должен позаботиться, чтоб выбрали президента, который был бы хорош для нашего класса.
Один президент, говорят они, за богачей, готов задушить всякого, кто кормится своими руками; второй же, тот самый, кого они хотят избрать, — просто золото, горой стоит за рабочих, а толстопузых он преследует с бешеной ненавистью. И еще тому подобные глупости говорили, мне и не понять.
Я смеялся в душе, но приличия ради — нельзя же обижать людей — кивал головой в знак согласия, пусть не расстраиваются.
Помимо всего, мне хотелось поскорей от них избавиться и сесть писать тебе письмо. Ну, подумай сама, в своем ли они уме…
По их словам получается, что если президентом станет тот, кого они хотят, я буду зарабатывать десять долларов, если же, упаси бог, другого выберут, то больше чем на девять, а то и на восемь долларов мне и надеяться нечего.
Кантор Лейб уверяет, что он в политике разбирается, а это дело мудреное.
Когда я поживу здесь подольше, тоже буду иметь понятие о политике. Что ж, пусть так, я и ему киваю головой, а про себя думаю: «Вошло вино, вышла глупость», — хватил лишнее, вот и несет околесицу. Он, однако, клянется, что неплохо зарабатывает на выборах, даже откладывает копейку-другую на черный день. Не пойму, каким это образом зарабатывают на политике…
Но оставим эти пустяки: не наше дело! Оттого, будет ли президентом тот или другой, наше счастье не переменится.
По правде говоря, я временами впадаю в отчаяние и смачиваю слезами листья табака, которые режу. А по ночам меня сон не берет.
Часто в ушах стоит звон, по целым дням болит голова. И лучшее средство против всего этого — взять бумагу, перо и чернила и написать письмо моей золотой Ханеле.