М а т ь (входит на цыпочках). Продолжай… Я только передвинула… (Сыну.) Много ли отец рассказал?
Сын и отец говорят почти одновременно.
С ы н. Отец говорил, что эта боль, однако же, не обнаруживается, как это воспевает Вергилий, он не испускает того страшного крика и тэ дэ.
О т е ц. Телесная боль и величие духа распределены художником во всем строении фигуры с одинаковой силой и как бы уравновешены. Лаокоон страдает, но страдает так, как Филоктет у Софокла…
Мать встает и, прикладывая палец к губам, выходит.
(Продолжает.) …Его страдания глубоко трогают нас, и мы хотели бы уметь переносить наши муки так же, как этот великий муж.
Дедушка зевает.
М а т ь (входит на цыпочках). Вот и я… Не прерывай… прошу тебя, повтори, что ты сказал… я потеряла нить.
О т е ц (продолжает). …Его страдания глубоко трогают нас, и мы хотели бы переносить наши муки так же, как этот великий муж. Отверстие рта не позволяет ему кричать, мы слышим скорее глухой, сдержанный стон, как об этом пишет Гадолет.
Д е д у ш к а. А-а-а…
Отец смотрит на него вопросительно.
А разве…
О т е ц. Что?
Д е д у ш к а. А разве, Здись, ты не мог бы рассказать все это своими словами?
О т е ц. Как, отец?
Д е д у ш к а. Ну, своими словами немного о том, как… Ведь Дзидек пока еще не подготовлен к восприятию Лессинга. Просто ты попытайся популярнее…
О т е ц (обиженный). Охотно. Итак… о чем это я…
С ы н. О Риме, папа.
О т е ц. Да, рассказать, конечно, не просто. Гигант. Рим. Собственно, на осмотр города времени почти не было. Ездил я туда не для развлечения, сами знаете.
С ы н. Но эту группу ты видел.
О т е ц. Видел.
С ы н. Большая она?
О т е ц. Итальянцы говорят — Laocoonte.
Сын разражается смехом.
Ну и что в этом смешного?
С ы н. Не знаю.
М а т ь. Вот они, плоды политехнизации.
О т е ц. Вот именно, такова наша молодежь. «Не знаю». Группа изображает, как я уже говорил, отца и двух сыновей. Их пожирают змеи. Мраморные фигуры почти в натуральную величину. Сыновья соответственно меньше.
С ы н. А змеи?
О т е ц. Змеи пропорционально больше. Человеческие фигуры оплетены телами гадов. На лице отца отчаяние. Но он борется. Обращенное к небу лицо его выражает страдание и покой.
Д е д у ш к а (матери). Что он говорит? Я потерял нить.
М а т ь (громким шепотом). Что на лице отца нарисовано отчаяние, но он борется со змеями, которые пропорциональны.
Дедушка одобрительно кивает головой.
С ы н. А где эта группа стоит?
О т е ц. Скульптура находится в Ватиканском музее. Музей этот — настоящий лес… Шедевры стоят там рядами, как мраморные деревья. Бюсты, торсы, детали.
С ы н. Бюсты? Значит, там и девочки есть?
О т е ц. Есть… Какие девочки? Ну что за логика у этого мальчишки… Мне немного не повезло. Прихожу, подхожу к ослепительно-белой группе Лаокоона, а там, конечно, толпа, толкучка — экскурсии. Протискиваюсь. А на постаменте табличка: «Laocoonte — Calco in Gesso. Dello originate in Restauro»[25]. Да, мои дорогие.
Мать вскакивает и молча выбегает из комнаты.
(Дедушке.) Я, отец, дальше на таком уровне не могу…
Д е д у ш к а. Ты должен его увлечь. Нельзя же от него требовать, чтобы он сразу воспринимал Лессинга… Механизация и технизация уже сделали свое дело. Или ты думаешь, что это проходит бесследно? Но тебе действительно не повезло! Перелететь через Альпы и оказаться перед гипсовой копией, не увидеть оригинала. Calco in Gesso. Ох уж эти итальянцы. Народ певцов.
Сын смеется.
О т е ц. Ну чего ты опять смеешься?
С ы н. Не знаю.
О т е ц (дедушке). Видишь, им все кажется смешным. Когда они говорят «раздавить с чувихой бутылку», то все в порядке. Бедные копрофаги — «раздавить с чувихой бутылку в бунгало»… Гипсовая копия дает, конечно, представление о красоте оригинала. Однако красота, которой дышит оригинал, в копии как бы лишена божественной искры, которую художник вдохнул в оригинал.
С ы н. У нас, папа, тоже очень часто встречаются скульптуры из гипса. Герои, композиторы, святые, выдающиеся деятели, которые перегнули палку… Я видел даже руку из гипса.
О т е ц. Носишься по залам с утра до вечера, даже ноги болят. Красота бесконечная. И вдруг остановишься как вкопанный и не можешь сдвинуться с места.