М а к с и м. Все у нас еще будет! В зубах принесут награбленное…
Появляется Г а н с. Дмитрий вытягивается по стойке «смирно».
Г а н с. Jeden Augenblick wird dich Oberabschnittsführer rufen[20].
Д м и т р и й. Яволь, герр оберштурмфюрер!
Г а н с выходит, козырнув Дмитрию.
П о л и н а (обеспокоенно). Чего это он, сыночек?!
Дмитрий молчит.
М и х а с ь (озабоченно). Вроде какой-то фюрер его вызывает…
П о л и н а (в страхе). Божечка милостивый!
Д м и т р и й. Ничего страшного. (Берет чемодан.)
М а к с и м. А чего же ты перед ним вытянулся, как виноватый?
Д м и т р и й. Вытянешься. (Идет с чемоданом за постилку.)
М а к с и м. А может, тебе лучше не ходить, а махануть… подальше…
По улице марширует о р к е с т р. Из-за постилки выходит Д м и т р и й, в эсэсовской форме.
П о л и н а (в ужасе). Сыночек! Митенька! Батька, где ты, глянь сюды!.. Сними! Спрячь! Убьют! Застрелят!!!
Д м и т р и й. Не убьют. Это моя форма, мама.
Все немеют от неожиданности.
М а к с и м (тихо, сдержанно). И в каких же чинах будешь?
Д м и т р и й. По-нашему — ефрейтор, по-ихнему — шарфюрер.
М а к с и м (тихо). Радуйся, мать. Брат, радуйся. У нас теперь свой фюрер будет…
П о л и н а (как стон). Ай!.. Ай!.. Ай!.. (Обессиленно опускается на землю.)
М и х а с ь (кричит). Оборотень! Гад фашистский!!! (Хватает полено.)
Д м и т р и й. Не бросайся такими словами, сморкач. (Выходит.)
М и х а с ь. Убить! Убить его, пока до них не дошел!
М а к с и м (строго). Остынь!
М и х а с ь. Я же ему и про отряд, и про комиссара, и про землянки… без утайки, как брату.
М а к с и м (упавшим голосом). Что же ты наделал, раззява…
П о л и н а. Сме́ртухна! Всем сме́ртухна! Ай!.. Ай!.. Ай!..
Сцена затемняется.
Та же изба. С улицы слышна музыка. За праздничным столом — В а л ь т е р, Б е р т а и К л а у с. Им прислуживает Г а н с.
В а л ь т е р (поднимая бокал). За победу, дорогая Берта! За победу, сын! За победу, наш друг Ганс!
Все выпивают, закусывают.
Все проходит, друзья мои! Прошел и позор Германии, который принес ей недоумок Вильгельм.
Б е р т а. Можно вляпаться в грязь, говорит гросфатер Хайнц, но не стоит в ней залеживаться.
К л а у с. Браво, мутти! (Целует мать.)
В а л ь т е р. Да! Сегодня мы, Кругеры, без излишней скромности можем сказать: отечество любит нас и мы считаемся незаменимыми. Я приближен к тем, выше кого в этом мире не стоит никто, а фрау Берта за каких-то неполных восемь лет поднялась от простой содержательницы массажной до профессора института расовых проблем… Но самое примечательное в том, что сегодня мы уже не те жалкие национал-социалисты, которые заботились, чтобы быть на хорошем счету у своего дворника. Сегодня мы — элита! Элита расы-повелительницы, для которой Германия превыше всего! (Поднимает бокал.) За тысячелетний рейх, друзья мои!
Все выпивают вино.
Б е р т а. Да, сынок, в Берлине не много людей, кто сделал для новой Германии столько, сколько сделал твой папа.
В а л ь т е р. Работай и повинуйся — было моим девизом. И я работал! Работал! Работал, чтобы поймать свой звездный час.
Б е р т а (сквозь слезы). И если бы не наше большое горе… (Плачет, уткнувшись лицом в плечо Клауса.) Если бы не смерть…
К л а у с (упавшим голосом). Гросфатер Хайнц?!
В а л ь т е р (улыбаясь). Гросфатер Хайнц еще всех нас переживет.
Б е р т а (Клаусу). Умер наш Гансик. Кремация бедной птички у меня перед глазами. (Плачет.)
Клаус хохочет, Берта растерянно смотрит на него.
К л а у с. Милая мутти, у меня перед глазами каждый день тысячи человеческих трупов. Два бульдозера не успевают сдвигать их в овраги и канавы.
Б е р т а. Клаус… Ты становишься грубым и бестактным.
К л а у с (захмелев). Я становлюсь идиотом и очень жалею, что не знаю, кому этим обязан.
В а л ь т е р (выразительно посмотрев на Ганса). У нас в машине осталось несколько бутылок бургундского…