— Там ведь «либертосы», «леса»…
— На «лесах» я работал, — отозвался Петрович, — хорошие коробки, только… скука.
— А рейсы? — продолжал Сеня. — Все океаны и моря перед тобой. Разные страны…
— Все порты, Сеня, на одно лицо, — сказал Петрович.
— После путины перебираюсь в торговый флот.
И перебрался.
Года четыре назад столкнулся с ним в Питере[4], на Ленинской. Я его еле узнал — в нем ничего рыбацкого не осталось. Это был не добродушный бородатый рыбачина в пудовых сапогах, а старпом с большого парохода: подтянутый, элегантный и в то же время слегка небрежный, молчаливый и строгий. Костюм шился, видно, у частника, потому что галуны на погончиках чуть у́же положенных, пуговиц на одну больше, и они позолочены. Галстук, булавка, запонки — самые щегольские, ботинки — какой-то иностранной фирмы. И сам он весь — пылинка испугается.
— Сеня?
— …Ты?
Все пижонство с него как ветром смахнуло, через все мореходское изящество и старпомовскую непроницаемость так и вспыхнул прежний Сеня.
— Курс на «Вулкан»?
— Годится.
Разговора у нас сначала не получалось, потому что мне хотелось узнать про дальние моря и разную заграницу, ему — про колхоз, про рыбу, про старых корешей. Ну, в общем, кое-как…
Рассказывая об Австралии, что там кино смотрят прямо из машин и в машинах заезжают в магазины, об Америке, что туманы и дожди в Нью-Йорке хуже наших, что в Красном море жара такая, что на палубе орехи жарить можно, он хмурился и говорил будто без охоты, скучновато как-то. Зато тут же превращался в того добродушного бородача, что стоял когда-то посреди куч рыбы, если разговор заходил о заметах, кутцах, ваерах, и замучил меня расспросами о Джеламане, Андрее Паке, Сигае, Сереге Николаеве, Букеке, дяде Саше.
— Ну какие наши дела, ты ведь сам знаешь, — мне будто и рассказывать было не о чем, — ты-то в каких морях скитался?
— У мореходцев так не спрашивают, — он снисходительно улыбнулся и погрустнел, превратившись опять в старпома-торгаша. — Все моря — его работа. — Он достал трубку.
— Ты трубку куришь?
— В Лонда́не, — он говорил не Лондон, а Лонда́н, как, например, компа́с, Диксо́н, — при случае прихватил. У нас порядочных трубок нет. А эту, — он достал еще одну, — в Адене. — Он заметно погрустнел.
— Сеня, уж не скучаешь ли ты по рыбе?
— Как тебе сказать, — он поморщился. — У меня каюта из двух отсеков, рабочий кабинет и спальня. Собственный душ, гальюн. Вахту стою в тапочках. Разве сравнить мою работу с вашей? Вечно усталые, мокрые уж всегда, грязные… все в одном кубрике, где даже портянки негде повесить. — Он со смаком раскуривал трубку. — И работа: сегодня Союз, завтра Штаты.
— Н-да.
— Как там Дранка? На месте стоит?
— На месте, Сеня.
— Рыбачите все… в тех же местах? «Огородов» много новых нашли?
— Много, Сеня.
— И тресковые есть?
— Есть и тресковые.
— Возле Северо-Западного на шестидесятиметровой глубине не пробовали? Я там хорошо тресочку когда-то брал.
— Рыбачим и у Северо-Западного.
— Ну, а…
Этой весной возвращался я с материка, из отпуска. В ожидании автобуса слонялся по аэропорту, и вдруг — знакомая фигура.
— Сеня?
— …Ты?
Сеня был по «гражданке» и, может, по этой причине не похож на старпома-торгаша. И то ли боялся чего-то, то ли стеснялся меня.
— Тоже в отпуск? — навалился я сразу. — А лайнер твой где?
— А-ах, — морщась, махнул он рукой, — бросил все… не выдержал. Прав Петрович оказался: все порты на одно лицо. Ну, а как там наши? — В нем вдруг вспыхнул тот давний-давний Сеня, что стоял когда-то в пудовых сапогах посреди трепещущих куч рыбы. — Говорят, Андрей три плана взял?
— Да уж не к нам ли?
— Если возьмете… — Он будто извинялся.
Сынок
Иногда смотришь на кого-нибудь из парней и думаешь: «Чудак рыбак».
Вот, например, Сынок — Владимир Сергеевич Уваров. Его не уважают женщины, на порог иногда не пускают. «Ты кого привел? — часто можно слышать. — А уводить кто будет?» Или: «Тоже нашел человека…» Или еще короче: «Бич».
Идет Сынок по колхозу и никак прямо не может пройти: то в одну сторону его кинет… то в другую занесет. А сам вид такой, что дунь он на молоко — скиснет: голова на груди, руки в карманах… отшвырнет ногой пустую консервную банку. Смотришь на его ссутуленную фигуру и безразличную походку, и грустно станет: дома, где живут друзья, покажутся неприветливы, женщины — крикливы и злы, погода — сырой и холодной, а жизнь — самая ненужная штука, данная человеку.