— Да вы же заработали на это! Посчитайте-ка сами. Служите вы у старосты тридцать лет, не меньше, пускай в год пять золотых выходило, знаете, сколько бы теперь у вас денег было? Могли бы не работать, коров не пасти. А то легко ли вам — осенью ненастье, холод, ветер, коровы разбегаются.
— Да нет, вон они какие смирные. Мухи их не кусают, по всему полю могут пастись, — прервал он меня.
— А вы посчитайте все же.
— Да чего считать… Он же меня экую прорву лет кормил. — Мацо не хотел считать, ведь он видел деньги лишь по грошу, по два, на вино, табак да спички.
— И одевал он меня, — продолжал Мацо, — вино и табак тоже денег стоят, хотя бы две пачки в неделю, на завтрак да полдник каждый день стопку, а на сенокос или жатву и пять раз в день — это хозяину кой-чего стоит, а за год-то ого-го сколько наберется! Это уж точно, как ни считай! А в городе, бывало, ждешь хозяина, он ведь староста у нас, так он мне и вина, и мяса, и сигарку подаст, грех жаловаться. Мне-то ведь все едино: то ли в городе на бричке под кузовом, то ли дома в конюшне дремать. — Он все не мог нахвалиться своим хозяином.
Я поднялся, удивленный.
— Так вы, Мацо, выходит, совершенно довольны своей работой и платой?
— Да уж, правду сказать, не могу пожаловаться, что в молодые годы, что теперь возьми.
— Ну, будьте здоровы.
— И вам не хворать.
Мы разошлись.
Мне не обязательно было заводить разговор со старым Мацо, я мог просто изложить историю его жизни, так, как я ее знаю. Но чтобы не сказали, что мой рассказ выдумка, я заговорил с ним в поле, чтобы вы от него самого узнали, как он живет, что доволен своей службой, заработком, да и всей своей жизнью, что гордится своей верностью хозяину и работой, за которую больше сорока лет его каждый день кормят, поят, дают покурить, и что ему обещан уход до самой смерти, сможет он работать или уже нет, а умрет — похоронят как положено.
Старый Млечник нанялся служить конюхом к зажиточному крестьянину восемнадцатилетним парнем.
Отец его был пастухом на летовье, и маленький Мацо до семнадцати лет помогал ему подпаском, а потом перешел на лучшую, более солидную службу: нанялся батраком к молодому хозяину. (Отец нынешнего старосты неожиданно умер, и мать поспешила женить своего единственного девятнадцатилетнего сына, так он начал хозяйничать.)
Молодой Млеч был крепким и работал как лошадь. Люди поговаривали, что, мол, это оттого, что он был от роду подглуповат и тугой на ухо.
Деревенские девки сразу, как он пришел в деревню и вместе с другими парнями начал за ними ухлестывать, прозвали его Млечник[6]; уж не знаю, за то ли, что был он приземист, широк, почти без шеи — будто из пня вырублен.
В услужение его отдала мать, и пока они с отцом были живы, старая хозяйка одевала Мацо и на табак давала, ведь он еще подпаском на летовье, как и все мальчишки, научился курить. Несколько золотых и матери Мацо доставалось, она брала из сыновьего заработка на праздник — по одному-два.
Родители его вскоре, едва ли не в одночасье, умерли, а следом за ними и старая хозяйка, и на пятый год ему уже не заплатили, а на шестой и уговора о службе не было, а Мацо все служил.
Его кормили, покупали сукно на одежу, обувку, подносили каждый день стопку водки, на табак он сам выпрашивал, так оно и шло год за годом.
После смерти родителей Мацо было собрался жениться, только ни одна девка не захотела идти за тугоухого и к тому же безобразного парня.
И в самом деле — лба у Мацо почти не было, глазки мышиные, нос пуговкой, приплюснутый, щеки растянутые на скулах, а верхняя губа вздутая, огромная, в три пальца, и оттопыренная, будто у него все передние зубы разом разболелись. Торчащие рыжие волосы, уши крохотные. И все-таки посватайся он как следует, мог бы жениться. Но Мацо, обидевшись, обругал девок и с тех пор на женщин и не смотрел.
Пока женихался, он еще следил за собой, брился, мазал жиром волосы, причесывал и стриг их. Но после тридцати совсем опустился. Умывался только по воскресеньям или когда хозяйка или служанки его, заросшего, грязного, прогоняли из-за стола. Он перестал причесывать волосы и только, когда они доходили до плеч, брал глубокую сковородку, надевал ее на голову и сам подстригался, чтобы не платить два гроша, или другие батраки стригли его и всегда озорства ради норовили сделать из него еще большего урода, чем он был на самом деле. Руки Мацо вытирал о брюки или шляпу, обувку не снимал, разве что когда ему что-то жало или требовалась починка. В лес и в поле и так сойдет, а когда приходилось в город ездить, он надевал длиннющий тулуп, который все закрывал.