Но мальчики мачеху любят, «мамой» зовут. Они сыты, одеты и чем больше работают — теперь уж и за отца, — тем становятся сильнее, и все подбивают отца переписать полдома на «маму»!
Даже чужие люди, не ругая первой жены, хвалят эту: такой, мол, и должна быть жена, и мачеху такую редко встретишь… А он, Бечко, по старинке работает, лучше не умеет, не может заработать столько, чтоб всего хватало, — вот и тратят накопленное.
— Хоть бы сыновей-то в люди послал, а то ведь и им нужду мыкать, как самому старику, — шушукался ремесленный люд, да так, что это долетало и до ушей Бечко…
«Кой черт?! Все у меня перевернуть хотят!..» — рвет он на себе волосы и скрипит зубами.
Перевод Н. Аросьевой.
Сочельник
Я знал его — хвалил отцу-старосте, декану-священнику, — аттестации у него были хорошие, и школьное попечительство прислало его к нам учителем. Был он молодой, мне — семнадцать, ему — девятнадцать лет. Только что учительскую семинарию окончил.
Кто же был тогда у нас деканом?
Я уже начинал понимать кое-что, как ни душила во мне венгерская учительская семинария всякую способность мыслить. Я знал, что наш священник — с Оравы; над дверью у него красовался какой-то герб, и учителя благоговейно внушали мне, что декан — «дворянин», а стало быть — венгр.
— С Оравы — и венгр?.. — не укладывалось у меня в голове. Должно быть, так и есть: мне, ученику, он много лет на мое приветствие отвечал по-венгерски и вообще, кроме как с мужиками, ни с кем и слова по-словацки не сказал.
Несколько лет назад, когда ремонтировали наш костел, он велел расписать все сплошь святыми королями Штефанами, Имрихами, Маргитами, коронами и гербами венгерских королей; в общем, от входа до ризницы, от верхнего свода до самого гроба господня за третьим алтарем, все стало венгерским. Прихожанам эта «мадьяризация» костела обошлась более чем в шесть тысяч гульденов, и тем, что побогаче, пришлось, отнюдь без всякого на то удовольствия, выплачивать в течение нескольких лет до сотенки. Уж и находился старый учитель по домам, обивая пороги, пока собрал деньги. А в благодарность за это, да за тридцатилетнюю работу учителем его раньше времени отправили на пенсию в десять гульденов — только за то, что не умел он правильно говорить «по-угорски», как называли венгерский язык декан, а за ним и все деревенские. Декан первый и выжил его — нынче, мол, не те времена, что прежде, когда учителю и до семидесяти лет работать дозволялось и когда детей учили на словацком языке.
Еще мы видели, что декан богат, а живет скупо. Не больше двух-трех раз в году устраивал он «господам» званый обед, и тогда его экономка собирала по соседям, что могла, лишь бы дешевле вышло да не очень-то разнеслось бы, кто будет у них в гостях из «ясновельможных господ». Обычно декан отказывал себе, в чем только мог, а люди говорили, что это он экономит, чтоб получить место каноника.
— Для этого большие деньги нужны, — шептались мужики.
А что деньги у декана были, в деревне знали очень хорошо, потому что брали у него в долг тысячи и под проценты, и за отработку на поле, да и спирт приносили ему, разбавляя им обычную «приходскую» паленку.
Еще школьником слышал я, как на учительских советах декан пьет здоровье «высоких господ» из лесного ведомства, истовых венгров-патриотов, к тому же славных охотников. Тогда его назначили церковным школьным инспектором, и деревня не могла дождаться, когда же его, наконец, возьмут в каноники, ему ведь уже почти шестьдесят лет.
Новый учитель приехал в августе.
Крестьянский сын из соседней деревни. Но большой задавала и ярый почитатель всего венгерского. Поздороваться, заговорить с кем — не дай бог, уронил бы свое достоинство. Стряпала для него сестра, девушка, одетая как барышня; она тоже с деревенскими не общалась, ни с кем не зналась, разве что с тем, у кого молоко брала. За три месяца учитель не удосужился даже познакомиться со школьным попечительством. Поначалу в костеле он еще был общительным, пока учился петь, помогать за органом сопровождать службу, но, постепенно входя во все дела, он все больше сторонился односельчан, держался все более холодно. Ходил он только к священнику, и довольно часто, — на поклоны и по всяким школьным и предпраздничным делам. Кроме этого, он ходил только на почту. А так — никуда. Ни в корчму, ни в кегельбан. Сидел, как и священник, дома. Поп считал деньги, учитель бренчал на пианино. По-словацки знал, как у них дома в деревне говорили, но на улице с мужиками он не разговаривал, а встретится ему какой-нибудь пан, беседовали по-венгерски. Да вы таких знаете… Первое, что он ввел в школе, были венгерские буквари; а священник выпросил даже у начальства в дар школе венгерские катехизис и библию. Ко дню святого Михаила дети уже зубрили inni, vinni, ríni[9], и родители с любопытством заглядывали дома в учебники, а когда доходили до «нь», «ш», «ль», «ть», спорили с детьми из-за произношения и с глупым видом слушали, как их дети болтали по-венгерски стишки, песенки, «гейретютю»[10]; на улице раздавалось: «дичиртешик»[11], «аласолгая»[12], «ё эштит»[13], а ребята постарше стали опасаться, что со словацким совсем худо будет; появилась некая тетрадка, к которую записывали детей, говоривших по-словацки, и потом то одному, то другому вешали на спину бумагу с изображением осла, пока не удавалось передать его следующему.