— Господи, только бы к нам никто не пришел. Я вам скажу, что ему отписать, — твердил старик.
— А без тебя нам уж и не суметь, — пренебрежительно заметила мать.
— Да я ему так, будто я с ним говорю, по-отцовски, по-хорошему, а не с руганью… — с укором отвечал отец. Она и сама была рада письму, как и отец, но старалась не показать вида, что растрогана. Да и моложе мужа она была, вот и хотела быть, как Ондриш и невестка, которые и не вздумали прослезиться.
Второе письмо Янко написал Борке. Не много в нем было, только то же самое повторялось много раз: «Я, Ян Дробняк, родился в Горках, теперь живу в Америке, тысячу поклонов шлю тебе, милая моя, люба моя… Я здоров, слава богу, чего и тебе желаю, чтобы и тебя мои строчки в таком же здравии нашли». Вот уже и пол-листа. Затем — как он ехал, как о ней думал, что с ней сейчас, и что будет потом, когда его не будет рядом, и некому ее защитить, вот вам и три страницы, и уже осталась всего одна, пора кончать. Закончил он как подобает. Написал: «Что я тебе обещал, то исполню. Как заработаю, перво-наперво тебе вышлю. Только нигде не проговорись, а я тебе билет на пароход пошлю. Только никому ни словечка, особенно нашим, не то пойдут свары да крик, что сперва тебе, а опосля им за дорогу. На это уж будем — верю в милость божью — вместе зарабатывать…»
И все равно скоро пошла свара. Потому как Борка, — ну что у нее за разум — девичий, — когда хозяйка начала ее бранить, она, не зная, чем лучше ответить, пригрозила: мол, та и оглянуться не успеет, а Борка уйдет от нее, уедет в Америку. Так прямо и выложила.
— Уж не пар нах нахме?[15] — высмеяла ее хозяйка. — Так до Америки не доберешься… А пока молодой Дробняк какой грош заработает, я и трех служанок найду.
Корчмарка, разумеется, сказала мужу, тот — старой Дробняковой, а она дома рассказала. И все догадались, откуда у Борки такая дерзость. Ах, заполучить бы письмо, которое Янко послал Борке, вот уж тогда мать напишет ему ответ, да такой, что он его в рамочку не вставит! Но письмо они так и не прочли, как только ни исхитрялась еврейка ради Дробняковой, как ни мудрила, чтобы раздобыть письмо. И по-хорошему просила — дескать, она его Борке вернет, интересно, мол, никогда она таких писем не читала… Послала Борку в город, а сама перерыла все ее вещи. Да только Борка письмо на груди носила, никто не узнал, когда она и ответ-то послала. А она в городе отдала его на почту, когда носила гусей резать, чтоб «кошерные» были. Письмо написала карандашом в воскресенье, на чердаке. Как ей ни кричали, как ни звали, не сошла вниз, пока не дописала, а потом — будто глухая — ни словечком не ответила на всю ругань и крики.
Старуха Дробнякова пробовала было и к пани нотарке подъехать — та ведала у них почтой. Старуха отнесла добрый фунт масла, завернутый в лист хрена, на расписной тарелке; в кухне нотара она сняла масло с тарелки и послала служанку узнать, нет ли кого у милостивой пани нотарки, а потом вежливо постучалась и со всеми подробностями поведала о своем «несчастье» и просила ее, что если ее сыну…
— Пусть милостивая пани изволит принять кусок масла, свежего, утром его невестка сбила. Я еще и творога кусок принесу… — перешла она к делу.
— Благодарю, милая моя, служанка мне уже сказала, — ответила нотарка, понимая, что Дробнякова потребует что-то невыполнимое. И в самом деле, предисловие старуха закончила просьбой — что, мол, коли на имя сына пойдет письмо в Америку, то пусть нотарка его задержит.
— Я этого не могу, не имею права. Я бы лишилась места, — ни в какую не соглашалась нотарка, хоть старая Дробнякова и клялась-божилась, что будет молчать как могила. И старуха, идучи домой в расстройстве, небось прикидывала, что жаль было за такое «поучение» отдавать фунт масла.
Невестка, которая заодно с мужем лишь добра Борке желала, по-хорошему, по секрету ее спросила: что написал ей Янко?
— Привет прислал.
Борка главного не выдала.
В конце концов, когда обиняками не вышло, остановила Борку как-то старая Дробнякова и напрямик выложила, — мол, пускай Борка и не надеется, что ей Янко пошлет на дорогу.
— Если он тебе даже и написал, еще я тут есть! И сперва-то он отцу обязан вернуть. И с чего это такая нищенка зарится на хозяйского сына; нешто мало ровни — голытьбы найдется?.. — попыталась еще напоследок уязвить Борку старуха и сплюнула. А потом всю дорогу ворчала. Борка все стерпела. Ведь ей осталось недолго, а старуха… Что ж, ведь это Янкова мать. И все же несколько дней ей шли на ум лишь грустные песни.