— Но вы можете удостоверить, дорогой Эдисон, что два эти образа воспроизводят одну и ту же женщину? — пролепетал лорд Эвальд.
При этих словах Эдисон снова взглянул на своего молодого собеседника, на сей раз со строгой печалью.
— О, воистину, идеал укоренился слишком глубоко у вас в сердце! — воскликнул он после паузы. — Ну что ж, раз так, на сей раз я представлю доказательства. Взгляните, милорд, вот ради чего несчастный Эдвард Андерсон погубил свое достоинство, здоровье, честь, состояние и жизнь.
Он выдвинул прямо из стены, из-под полотнища, на котором ожившая тень, все еще извивалась в страшной пляске, большой ящик и продолжал:
— Вот бренные останки этой очаровательницы, арсенал этой Армиды! Не посветите ли нам, мисс Гадали?
Андреида встала, взяла факел, пропитанный благовониями и, коснувшись чашечки какого-то цветка, засветила его; затем, взяв лорда Эвальда за руку, она мягко подвела его к Эдисону.
— Да, — продолжал инженер, — хотя прелести первого образа мисс Эвелин Хейбл показались вам естественными, думаю, вы откажетесь от этого впечатления: уж если нужна особа, недостатки которой превосходят всяческое вероятие, то она в этом смысле — образчик, идеал, совершенство, полновесный золотой, и по сравнению с ней прочие женщины ее пошиба — всего лишь жалкие медяки, благодарение Господу! Убедитесь сами.
При этих словах Гадали подняла факел над головой и замерла около темного ящика, словно статуя подле надгробия.
V
Эксгумация
Lugete, o Veneres, Cupidinesque![27]
— Взгляните, — гнусавил Эдисон голосом аукционщика, — вот здесь хранятся пояс Венеры, покровы Харит, стрелы Купидона.
Для начала вот пламенные кудри Иродиады, струящаяся субстанция небесных светил, блики солнца в осенней листве, румяные отсветы на пене шампанского, воспоминание о Еве Светловласой, юной праматери, вечно блистательной! Какое опьянение — встряхнуть такой ворох лучей, не правда ли?
И он действительно встряхивал в воздухе омерзительную приплетную косу, хвост из выцветших прядей, где серебряные волоски перемежались с лиловатыми и желтыми, образуя отвратную цветовую гамму — творение перекиси.
— Вот лилейные ланиты, розы девственной стыдливости, соблазн трепетных уст, влажных, зовущих, пылающих любовью!
И он выстраивал в ряд на краю стены старые открытые футлярчики с каким-то красным косметическим снадобьем, полупустые склянки с грубым театральным гримом всех оттенков, коробочки с мушками и т. д.
— А вот великолепие глаз, огромных и безмятежных, вот чистые дуги бровей, вот коричневатые тени в подглазьях, свидетельства страсти и бессонниц любви! Вот прелестные жилки на висках!.. Вот розоватая трепетность ноздрей, раздувающихся от радости при звуках шагов юного любовника!
И он показывал шпильки, покрытые копотью, синие карандаши, кисточки, не отмытые от кармина, палочки туши и т. п.
— Вот дивные зубки, светящиеся, как у ребенка! Ах, запечатлеть первый поцелуй на чарующей улыбке, являвшей миру эти волшебные жемчужинки!
И он громко щелкал пружинами великолепной вставной челюсти, вроде тех, какие видишь на витринах у дантистов.
— А вот белизна, перламутровость, бархатистость шеи, неувядаемость плеч и рук, алебастр прекрасной вздымающейся груди!
И он поднимал вверх одно за другим орудия, потребные для удручающего процесса побелки.
— Вот перси, что являет взорам прекрасная Нереида, резвящаяся на заре в соленых волнах! Будьте благословенны, дивные очертания, проступающие сквозь пену под светом солнечных лучей, когда Анадиомена со своей свитой выходит из вод!
И он потрясал двумя комками слежавшейся серой ваты, от которых разило тухлятиной.
— Вот бедра фавнессы, хмельной вакханки, современной красотки, которая превзошла совершенством афинские изваяния и пляшет в исступлении!
И он размахивал «формами» и «турнюрами» из тонких стальных прутьев и перекрученного китового уса, ворохом изношенных корсетов сложнейшего покроя, напоминавших из-за множества шнурков и пуговиц старые изломанные мандолины с оборванными струнами, которые, развеваясь, производят нелепые звуки.
— Вот точеные ножки балерины, какая чистота лепки, какая восхитительная резвость!
И он встряхивал, держа их в вытянутой руке как можно дальше от себя, двумя парами тяжелых и зловонных трико, когда-то розовых и набитых паклей, искусно распределенной.