Парень сразу же спрыгнул на землю.
— Значит, это твоя коляска? Бери ее. Я приехал, чтобы найти тебя и вернуть твое добро. Меня послал Юсуф-ага. Прости, говорит, если мало.
Он вытащил из патронташа мешочек, достал оттуда лиру и протянул ее владельцу коляски.
— Бог с ним! — сказал тот и уехал.
Но тут, откуда ни возьмись, появились два жандарма и, схватив парня, повели его в управу. Но даже во время этой прогулки, страшней которой для крестьянина и быть ничего не может, он все улыбался. Не оробел он и когда его привели к самому каймакаму, а только сказал:
— В жандармах нет нужды, мой бей. Я ведь и так шел к вам.
Саляхаттин-бей вскочил из-за стола и подошел к нему.
— Откуда ты приехал?
Паренек взглянул на него ясными карими глазами.
— Зачем тебе знать это, бей? Меня послали Юсуф-ага и твоя дочь. Сегодня утром наш имам совершил обручение. Они целуют ваши руки и послали меня сюда, чтобы сказать вам об этом.
Каймакам опешил, потом на лице его появилась улыбка:
— Юсуф обручился с нашей дочерью…
— Дай им Аллах того, что сердце их просит, бей. Твоя дочь вышла за джигита!
— Больше они ничего не сказали?
— Нет. Не сказали! Они послали меня, чтобы вы не волновались. Я и коляску передал хозяину!
— Они не вернутся?
— Не похоже. Но Бог его знает.
Несмотря на все настояния каймакама, крестьянин, которого, как выяснилось, звали Исмаилом, так и не сказал, из какой он деревни. Он уверял, что он едет на две-три недели в Хавран к своему зятю и клятвенно утверждал, что Юсуфа и Муаззез в их деревне нет.
Наконец каймакам, словно переменив решение, перестал допытываться и, усадив Исмаила напротив себя, долго с ним беседовал.
С превеликими клятвами — «ради нашей веры и Аллаха» — он стал втолковывать ему, что если Юсуф и Муаззез не вернутся в Эдремит, дела их будут плохи, что сами они не смогут себя обеспечить, а Юсуф не чужой ему человек, и он не возражает против их женитьбы. Как можно яснее постарался он объяснить Исмаилу, что лучше всего будет, если они оба, никому не сказавшись, поедут в его деревню, и что дети наверняка не станут упрямиться после того, как отец сам приедет к ним. Хотя Исмаил немногое пойял из его слов, он почувствовал все же, что у этого человека нет никаких дурных намерений. Если такой большой начальник сам хочет отправиться к ним в деревню, то возражать тут нечего.
— Ладно, поедем, каймакам-бей, как прикажешь! — сказал он.
Саляхаттин-бей велел тотчас же заложить экипаж и послал сообщить жене, что едет искать детей.
— Пусть она позовет кого-нибудь из соседок к нам переночевать! — сказал он.
Когда муэдзин стал призывать верующих на молитву, каймакам с Исмаилом отправились в путь.
К полуночи они прибыли в деревню Тахтаджи, расположенную в сосновом лесу. Исмаил остановил экипаж у двухстворчатых ворот и, спрыгнув на землю, постучал в них кулаком. Вскоре ворота открылись. Какой-то парень, протирая со сна глаза, ввел лошадей во двор и оторопело вытаращился на каймакама, разминавшего затекшие ноги.
— Гости уже легли? — спросил Исмаил.
— Наверное, легли.
— Постучись, пусть выйдет Юсуф-ага. — Парень тотчас же бросился вверх по лестнице, но Исмаил крикнул ему вслед: — Погоди, сначала посвети нам!
Тот сбежал вниз, перепрыгивая через две ступени, забежал в одно из строений, находившихся в другом конце двора, залитого лунным светом, и вышел с зажженной лучиной. Он внес ее в дом, поставил в первой же комнате на очаг и снова выскочил во двор.
Каймакам и Исмаил вошли в дом.
В углу на земляном полу лежали циновки и домотканые коврики. Исмаил взял тюфяк, лежавший у очага, расстелил его и пригласил каймакама сесть, а сам устроился на циновке.
Вошел Юсуф. Он, видно, еще не ложился. При свете лучины лицо его казалось бледным и сильно похудевшим. Он подошел, поцеловал руку Саляхатти-ну-бею. Тот усадил его рядом с собой и, немного помолчав, спросил:
— Что же это ты сделал, Юсуф?
В его тоне не было ни жалобы, ни упрека. Он только спрашивал, хотел знать.
— Другого выхода не было, отец… Голос Юсуфа был тверд и спокоен.
Оба молчали. Они чувствовали, что поняли друг друга и больше ничего говорить не нужно.
Исмаил, сидевший на корточках, выпрямился.
— Ты устал, бей? — спросил он. — Может, принести немного «горькой водички»?
— Принеси, — смеясь, ответил каймакам.
За долгие годы службы он узнал, что в шиитских[29] деревнях люди более опрятны и искренни и придерживаются более широких взглядов на веру. Объезжая деревни своей округи, он всегда предпочитал останавливаться у них. Саляхаттин-бей даже сам удивился, как это он сразу не понял, что попал в селение кызылбашей, а догадался только тогда, когда Исмаил спросил его, не принести ли «горькой водички». Он должен был бы понять это по открытому, смелому и уверенному виду паренька.
29