Шольц думает, что они играют в баркохбу. Но он ошибается. Они еще не играют, во всяком случае еще не догадываются, что играют. Рождаемые естественным любопытством вопросы и привычно короткие ответы лишь постепенно, незаметно переносятся из действительности в игру, так самолет, уже оторвавшийся от земли, поначалу парит всего в нескольких пядях от нее.
Шольц усмехается, слыша их дилетантски неумелые вопросы. Он в этом деле мастер. Он уже понимает, какова задача: выведать, что случилось с Янчи и почему он такой грустный. Шольц вступает в игру из чистого состраданья. Его вопросы методически гвоздят грудь Янчи, а тот бесстрастно выдает ответы:
— Это предмет?
— Да.
— Только предмет?
— Нет.
— Одновременно понятие?
— Нет.
Шольц оттопыривает губы: задачу без «абстрактного понятия» он считает недостойной себя.
— Это и предмет, и человек?
— Да.
— Вымышленное лицо?
— Нет.
— Живой человек?
— На этот вопрос не могу ответить.
— Как так? Он что, ни живой ни мертвый? Может, живой труп?
— Нет.
— Ага, теперь понимаю: ты в данную минуту не знаешь, жив ли он, — говорит Шольц, чувствуя, однако, что что-то не ладится.
Он думает о трудных и увлекательных играх, которые разыгрывает с нами жизнь. Вспоминает, как в прошлом году на крещенье он отгадал дальтонизм и даже дыру, что осталась в стене от гвоздя, вспоминает, как отгадал недавно бабушку Абигель Кунд[76] с материнской стороны, иными словами, вымышленного родственника вымышленного персонажа, родственника, которого даже сам поэт не счел нужным придумывать, а потом отгадал некоего психиатра, который как бы установил или во всяком случае мог бы установить, что Абигель Кунд сошла с ума.
Шольц выкапывает из кармана свою единственную ценность — плоскую серебряную коробочку с зелеными жевательными резинками. По обыкновению предлагает всем вокруг, но все по обыкновению отказываются, как отказываются от всего, к чему он прикасался. Шольц единственный берет из коробки одну штучку. Вгрызается в зеленую резинку черными зубами.
— Пошли дальше, — подбадривает он сам себя. — Так значит, этот некто такой же человек, как ты и я? Мужчина? Женщина? Между двадцатью и тридцатью? Это твоя жена?
— Да.
— Марика? — вслух изумляется Шольц, поправляет на переносице очки и уставляет глаза на Янчи.
Остальные делают то же самое.
— Тем предметом, о котором шла речь, — продолжает Шольц, — тебе заехали по башке? Вы поссорились?
— Нет, — сурово отвечает Янчи, враз покончив этим «нет» со смешками, которые зашелестели вокруг.
— Нет? — переспрашивает Шольц, чувствуя, что опять теряет нить. — Ну хорошо. Этот предмет тем не менее связан с твоим сегодняшним настроением?
— Да.
— Он большой? Примерно как моя голова? Или как кулак? — и он высовывает свой грязный кулак. — Он сейчас у тебя? У твоей жены? Может, на ней? У нее на голове? В ухе? На руке? Лежит рядом с ней на земле?
— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.
Спустя несколько минут, продвинувших игру вперед, Шольц восклицает:
— Значит, этот предмет у твоей жены в желудке… или был там. Это все равно. Еда какая-нибудь? Опять нет? — он опускает поднятые брови. — Органический, неорганический? Неорганический промышленный товар? Лекарство, но ни ты, ни я никогда его не принимали? Яд? — быстро выговаривает он.
— Да, — отвечает Янчи.
Все, подавшись вперед, следят за игрой, но без особого азарта, ибо сочувствие по-братски поделено между Янчи, который, судя по всему, переживает семейную трагедию, и Шольцем, который силится распознать, в чем она состоит.
— Значит, яд, — повторяет Шольц, — так-так, яд… Кто-то затягивает:
— Любовным пламенем объят…
— Прошу тишины! — взрывается Шольц. — Не мешайте. Если ты говоришь — неорганический, может сулема?
— Да.
— Hydralgilium bichloratum corrosivum, — произносит чей-то голос. — HgCl2.
— Это к делу не относится, — отмахивается от голоса Шольц и стремглав летит к цели.
Дальше я не продолжаю, друзья мои. Скажу только, что я многое в жизни повидал, но такого — еще никогда. После нескольких минут словесных боев, насыщенных жестокими атаками, Шольц вытянул из Янчи, что менее часа назад его жена Марика, милая, добрая Марика по неизвестным причинам, но с определенным намерением покончить с собой приняла таблетку сулемы, после чего была доставлена в больницу, где и находится сейчас.
Ей-богу, у меня на лбу выступил холодный пот. Вы бы, конечно, подумали, что все это лишь ерничанье, дурная шутка, розыгрыш. А я так был уверен, что это правда. Я знаю нынешних молодых. Они не представляются, как мы когда-то, не лгут ни себе, ни другим. Мы были романтиками. А для них теперь, в 1933 году, главное — объективность. В соответствии со строжайшими правилами баркохбы Янчи беспристрастно изложил факты, а остальные точно так же беспристрастно ознакомились с ними. Им и в голову не пришло засомневаться в том, что это правда. Они и удивились-то не очень. Их вообще ничем не удивишь.
76
Имеется в виду персонаж одной из баллад выдающегося венгерского поэта Яноша Араня (1817—1882).