Из раскаленного жерла Хуго-Хуго вылетали огненные очереди: Домачинский, Домачинский, Домачинский, промышленность, репутация, слава, героизм, этика, анархия, статья, статья, статья, Домачинский, статья, добродетель, гуманизм, dolus eventualis, animus iniurandi, Beleidigung, offensio, Verleumdung, calumnia, delictum sui generis, la vie privée doit être murée, animus laedendi, Schmähung, ratio legis, delictum continuatum, difamacija[79]… клевета, честь, Домачинский, закон, статья, статья, Домачинский… словом, юридическая машина à la Тейлор с безумной скоростью изрыгала доказательства, аргументы, статьи, до отказа наполнившие зал суда, завалившие мою скамью огромной грудой клеветы, обвинений, передержек, гнусных извращений, лжи, оскорблений, шантажа, лицемерия, злобных выпадов и мистификаций, которые постепенно поглотили меня с головой, так что мне стало казаться, будто лопата могильщика забрасывает мой жалкий труп тяжелыми комьями правды и они стучат о крышку гроба, издавая ужасный звук — «бом-бом»; комья земли становятся все крупней — бом-бом, бом, — я задыхаюсь, придавленный страшным грузом, и погибаю в мрачной могиле, куда завели меня моральное разложение и порок.
Я смотрел в небо. Высоко над каштанами оно едва серело, сгущаясь где-то в непроглядной глубине, откуда мерно, с утомительным однообразием сыпался на землю рой снежинок, и вдруг зал суда стал подниматься вверх, набирая скорость, словно лифт, который стремительно нес меня ввысь; слышались дальний звон колоколов и назойливое жужжание чудовищной швейной машины, что строчила саван, предназначенный для меня: тра-та-та, ст-а-тья, тра-та-та; меня несказанно раздражали этот шум, и парфюмерный запах, стоящий в воздухе, и Аквацуртиха, и Хуго-Хуго, и Домачинский… delictum continuatum, la vie privée…
— Хелло, господин доктор! Можно подумать, что совесть ваша совсем чиста, так мирно вы почиваете на скамье подсудимых! Извольте вести себя пристойно, в противном случае я буду вынужден прибегнуть к дисциплинарному взысканию! Что это за демонстрация?
Публика разразилась хохотом.
Голос Атилы Ругвая вывел меня из забытья, и я поднял голову.
— Прошу прощения!
Снова взрыв неудержимого смеха.
— Господин доктор, здесь абсолютно некого и не о чем «просить». Усвойте это! Вы находитесь в суде, и спать здесь по меньшей мере неуместно.
— Что вам угодно?
— Что мне угодно?! Кхе-кхе! Я вас спрашиваю уже в третий раз: имеете ли вы что-либо возразить на речь защитника истца? Извольте взять себя в руки! Здесь, знаете ли, не школа, где можно притворяться за партой… Не слишком ли легкомысленно для взрослого человека!
Громкий, дружный смех всего зала окончательно вернул меня к действительности.
— Ах, да! Diffamatio, ratio legis, calumnia, Хуго-Хуго, Домачинский! Прошу прощения! Уверяю вас, у меня вовсе не было никаких демонстративных намерений! Простите…
— Прекрасно, господин доктор! Я отказываюсь вас понимать. Может быть, вы намереваетесь выйти сухим из воды, прикинувшись невменяемым? Не пригласить ли нам психиатра в соответствии со статьей 253 Уголовного кодекса.
В зале суда раздался смех.
— Психиатра? Если человеку скучно, это вовсе не значит, что ему нужен психиатр! Итак, прошу вас…
— Повторяю, желаете ли вы взять слово? Спрашиваю вас в последний раз! Будьте любезны прекратить всякие шутки! Извольте встать, когда судья разговаривает с вами! Кхе-кхе!
Должен сказать, что до этого момента я не имел никакого намерения выступать. Если бы председательское место занимал не Атила Ругвай, внушавший мне глубокую антипатию, вероятно, я остался бы верен своему решению не отвечать ни слова и без малейшего протеста принять любой приговор суда, показав себя этаким глупцом, который согласен отправиться в тюрьму, не чувствуя за собой вины. Но, как только за зеленым столом под святым распятием появился Атила Ругвай, сын Арпада Ругвая, заместителя председателя мадьяронского клуба и председателя прибыльной местной железнодорожной компании (бывший ставленник Куэна, расстрелявший в период выборов в банский са́бор[80] двадцать семь человек, чтобы обеспечить себе большинство), как только появился его сын, которому полгода назад я отказал в руке моей старшей дочери Агнессы, я потерял душевное равновесие. Я мог бы потребовать на основании статей 28 и 31 Уголовного кодекса отстранения от ведения дела отвергнутого жениха, домогавшегося руки моей дочери Агнессы, а заодно и четырехэтажного дома на Бискупской площади (он не получил ни Агнессы, ни дома, ибо я, во-первых, не чувствовал к нему расположения, а во-вторых, не хотел иметь внуков от великолепного Атилы, потомка знатного Арпада). Решив посоветоваться со своей старшей дочерью, я осведомился об ее отношениях с упомянутым Атилой фон Арпадом и спросил, не идет ли здесь речь о «любви» или о чем-то подобном; моя дочь, аптекарская внучка (в социальных вопросах столь же ограниченная, как и ее мамаша), ответила, сохраняя божественную невозмутимость, что, «очевидно, этот противный тип имеет в виду четырехэтажный дом, а вовсе не любовь!» Короче говоря, если бы господин Ругвай не выставил меня на посмешище перед почтенным обществом (что, однако, он имел основание сделать, ибо было бы глупо отрицать, что я вздремнул, убаюканный тирадами Хуго), изобразив слабоумным соней, пытающимся увильнуть от ответственности, я примирился бы с любым решением. Смолотый в порошок демагогией адвоката Домачинского, я безропотно дал бы себя развеять на все четыре стороны, словно горсть юридического пепла; я готов был стать земным прахом и промокнуть свой собственный приговор, написанный густыми чернилами человеческой глупости, в которых тонул, словно старая, усталая муха, попавшая в чернильницу. С полным равнодушием я относился к смеху, который вызывал у высокочтимого общества. Я чувствовал себя неизмеримо выше аристократических подонков общества, испытывая почти такое же превосходство над элегантной толпой, какое, очевидно, тешит обезьян, глядящих из-за решетки на оскаленные физиономии и гримасы людей, которые, право же, больше напоминают мартышек, чем их хвостатые кузены. Но как только Атила Ругвай с явной издевкой потрепал меня за ухо, всем своим видом стараясь показать, что я не больше чем хвостатое животное, и стал отчитывать меня менторским тоном, обращаясь со мной, как с безмозглым существом, болтающимся за решеткой сумасшедшего дома, я ответил ему яростным отпором. Оскорбленное человеческое достоинство не позволяло мне молча сносить унижения со стороны близорукого, прыщавого субъекта с пепельно-серым галстуком в белую крапинку, будто хвост перепелки (персонаж из беспокойного сна Ядвиги Ясенской). Я никогда не имел желания прыгать с трамплинов, но в этот момент мне пришлось кинуться вниз головой с пятьдесят второго этажа своего жизненного пути с такой смелостью, словно у меня было по три парашюта в каждом кармане.
79
Хитрые козни, дух несправедливости, оскорбление, ненависть, клевета, искажение истины, правонарушение, частная жизнь не подлежит оглашению, повреждение, брань, смысл закона, непрекращающиеся правонарушения, оглашение фактов, позорящих честь какого-нибудь лица
80
Банский са́бор — парламент, учрежденный в Хорватии после Венгерско-хорватского соглашения 1868 года, перед которым отчитывался генерал-губернатор — бан, как правило, ставленник венгерского правительства. Са́бор просуществовал до 1908 года, когда на выборах победила сербо-хорватская коалиция.