VIII
О дожде, смерти и любви, о войне и маленьком воробье на станции Брзезинка
Дует юговина. У меня болит голова. В камере стоит керосиновый чад. Принимая во внимание мое повышенно нервное состояние и постоянную бессонницу, мне разрешили поздно гасить лампу, хотя по тюремному расписанию свет тушат ровно в девять, и теперь я убиваю ночное время чтением. (Понятия не имею, кто оказал мне эту великую милость. Во всяком случае, с благодарностью принимаю знак внимания со стороны уважаемого королевского суда…) Лай собак. Паровозы. Полночная тишина. Сон. Вернее, тяжелое полузабытье с неясными обрывками каких-то кошмаров: мелькают женщины, дамские панталоны, ободранные кошки, течет грязная вода и вдруг — множество рыбы, гнилые зубы, долги… Горбатый карлик в маске министра Марка Антония Яворшека с гитарой за спиной пробежал по роскошной мраморной лестнице в стиле шестнадцатого столетия, но вот полилась прекрасная музыка, звучат мандолины и арфа, на мраморных оградах — ковры; неожиданно на балюстраде появляется Синек, мой приятель, молодой инженер, тот, что с жаром доказывал необходимость твердого мировоззрения; на нем черная мантия с огромной красной монограммой СХ, вышитой на груди. В моем полусне мрачный облик советника Consiglia dei Dieci[89] символически слился с обликом молодого сектанта новейших времен, а нежная мелодия скерцо, которую наигрывал уродец в маске министра и бывшего социалистического трибуна Марка Антония Яворшека, вселила в мою душу тревожную мысль о том, что инквизиторский Совет Десяти произнес мой смертный приговор не то устами молодого инженера, не то народного трибуна и демагога министра Марка Антония Яворшека… Смертный приговор мятежнику, который смеет не разделять мировоззрения, непременного для каждого достойного члена Совета Десяти… Мыши скребутся на чердаке… В трубе завывает ветер… Таинственная ночь, полная смутных звуков, далекого лая собак и рыдания паровозов, доносящегося со станции… Шестьдесят шесть тысяч мыслей роится в моей голове, мелькая пестрым калейдоскопом; и как это угораздило Фоша так бездарно провести операции на Западном фронте весной восемнадцатого года? И подумать только: в ту пору, когда мы слепо верили в полную победу союзников, по признанию самого Фоша, все висело на волоске! Право, невероятно, что Земля, такая же от века громадная и каменно твердая, вроде отполированного дубового шара в кегельбане, еще не погибла, еще цела… И так же медленно и безостановочно вращается гигантский шар Земли, внушая веру в свою монолитность, которая не что иное, как видимость, ибо бесчисленные поры и щели, что испещрили ее, остаются незаметными для глаз. Дубовый шар в кегельбане, как и наша планета, пронизанный мельчайшими отверстиями, состоит из атомов, что роятся, подобно микроскопическим метеорам вселенной, готовые разлететься в любое мгновение и растворить в космосе и дубовый шар, и Землю; но, накрепко спаянные загадочной непонятной силой, они не распадаются, подчиняясь высшим законам, господствующим в бесконечных галактиках. (Что такое «непонятная сила»? Пустая погремушка, колокольчик для забавы младенца! «Непонятная сила»! Есть от чего сойти с ума…)
Сегодня я нашел у своего приятеля Валента (он храпит напротив, растянувшись на соломенном тюфяке) иконку св. Рока. Жена Валента незаметно сунула в узелок с салом и жареным цыпленком эту маленькую трехцветную картинку (на всякий случай: а вдруг и поможет, ведь толком никто ничего не знает!). Святой защитник Валента, исполненный в стиле барокко, предстал передо мной во весь свой рост, вписанный художником в неопределенное пространство с олеографически голубыми горами и речкой, вьющейся змейкой среди зеленых полей; пес, который лижет раны св. Рока, напоминает черного пуделя… Св. Рок, добродушный, пузатый сибарит, отнюдь не имеет вида израненного страдальца. Кто-то утром заткнул за ручку, что на крышке параши, белую розу; цветок издает прелестный запах, а человек отравлен действительностью; звезды кажутся мутными и далекими, страшно болит голова, и чудится мне, будто я стою в пустой церкви: летний полдень, надоедливо жужжат мухи, на колокольне чирикают птицы, кричит петух на селе… Вот доносится дальний раскат грома… Падают первые капли дождя… И снова гром…