Вот вам и все стихотворение о несчастном Иерусалиме… Да бы слушали ли меня?.. Mizerere Tebi, Mizerere Meni, Mizerere Semi Nami[101], господин доктор… Желаю спокойной ночи! Целую руки! Верно говорит ваш китаец: человек родился затем, чтобы умереть…
X
Одни неприятности со всех сторон
Вернувшись к роли так называемого свободного гражданина, который волен выпить кофе с молоком в любом из пяти кафе нашего «столичного центра», руководствуясь при выборе исключительно своим анархо-индивидуалистским желанием, я беспечно расхаживал по улицам и дерзко появлялся в общественных местах, к величайшему негодованию моих достойных сограждан. Должен сказать прямо: я был искренне убежден, что со мной не произошло ничего особенного. Действительно, я оскорбил высокопоставленную персону, проявив к ней весьма и весьма предосудительное непочтение, караемое законом, но разве я, сообразно этим самым законам, не отсидел смиренно восемь месяцев в тюрьме, и разве это не давало мне права считать инцидент исчерпанным?
Каково же было мое изумление, когда я обнаружил, что дело обстоит совсем не так, как я себе представлял. На фоне монотонной провинциальной жизни, бедной событиями, моя история выглядела необычайно многозначительной и продолжала в той же мере волновать умы моих земляков. Сонм обывателей, неповоротливые мозги которых лениво реагируют на все происходящее вокруг, возмутился, узнав, что в курятнике объявилась птица, не желающая кукарекать во славу кретинообразного общественного пророка. Более того, толпа глупцов, охваченная солидарностью, решила объявить мне моральный бойкот.
Однажды я сидел с намыленной физиономией в парикмахерской и размышлял о том, что в последние годы меня все реже стали посещать четкие мысли — мелькнет одна, прояснит ряд запутанных вопросов и, погаснув, исчезнет. Сытое и беззаботное существование в уюте мещанского болота положительно отучает человека думать самостоятельно и превращает его в губку, всасывающую все чужое. Ах, как нелепо истратил я свою жизнь! Окруженный обществом кретинов, я разучился даже читать! И вдруг очнулся от отвратительного сна.
— Пардон, господин доктор, — вывел меня из задумчивости парикмахер, суетливо размахивая лезвием бритвы возле моего правого глаза, — пардон, но мне крайне любопытно узнать, справедливы ли слухи, что вас снова собираются посадить в тюрьму?
— Как в тюрьму? За что?
— Не знаю, господин доктор! Вчера у меня был господин Германский, который рассыпа́лся в заверениях своей искренней симпатии к вам и, сокрушенно заметив, что, дескать, с нервами у вас не все в порядке, выражал вам сочувствие по поводу того, что вынужден снова подать жалобу в суд от имени Домачинского за злостные слухи, которые вы якобы снова распространяете по городу о господине генеральном директоре…
— Оставьте, мастер! Я не хочу слушать все эти бредни.
— Как оставить, господин доктор?
— Я не желаю вас слушать. Будьте любезны, занимайтесь своим делом. Побрейте меня поскорей, больше от вас ничего не требуется.
— Пардон! Я совсем не имел намерения обидеть вас! Но неужели человек не имеет права высказать свое мнение? Ах, боже мой, до чего же вы, однако, нервны! И что это вы так волнуетесь?
Эх, и залепил бы я затрещину этому славному парикмахеру, не будь у него в руках опасной бритвы! Я и не думал нервничать. Я отнюдь не взволнован, но неужели этот лакей Домачинского, слуга и глупец, имеет право лезть мне в душу да еще прочить тюрьму!