В глубине капеллы, над алтарем, в адскую пропасть, как бы разверзшуюся внизу, в пропасть без дна и без края, низвергалась страшная лавина коричнево-синих тел беснующихся грешников. Пятна смятенных лиц, едва различимых в полумраке, гроздья нагих, сведенных судорогой тел, то распростершись, подобно птице, то вырываясь и моля, то плача, то дико воя, дьявольским водопадом стремительно летят в преисподнюю, и весь этот жуткий поток вздувается волной сине-черного знамени, словно поднятый атлетической рукой мертвеца, который подает нам таинственный знак, перед тем как навек раствориться в небытии.
Раствориться в небытии? Это недоступно разуму. Исчезнуть навек? Но человек, сидящий на скамье у решетки между упитанной парой и старой девой англичанкой и наблюдающий за своими современниками, знает наперед, что эти прожорливые козы, которые блеяли некогда на склонах Палатина и Форума, с такой же беззаботностью будут блеять и впредь над прахом грядущих веков.
С улицы доносилось щебетание ласточек. Голубиные тени мелькали в окнах, окованных свинцовыми рамами, за которыми звенело майское утро Рима; в церкви было холодно, как в подвале; под сводами гулко разносились, напоминая мне канонаду, нарушившую покой станции Брзезинка, шаги любопытного стада туристов, этих двукопытных животных, что довольно облизывают ноздри, слушая международного Хлестакова, а иначе чичероне, за пять лир в час способного круглые сутки, не умолкая, трещать: «Le plafond, qu’on peut examiner plus commodément avec les miroirs, a été commencé par Michel-Ange le 10.V.1508 et achevé le 31. octobre 1512»[116].
Однажды, оказавшись в колоннаде Бернини[117], я попытался, как всегда, по эстакаде Скала Реджия проникнуть в Сикстинскую капеллу, но страж в форме швейцара остановил меня копьем, объявив, что теперь вход в церковь с улицы Льва.
Ничего не оставалось делать. Вместе с двумя астматическими сестрами милосердия я поднялся в ватиканский музей по новой винтовой лестнице, которая поразила меня бессмысленностью своих размеров, годных разве что для извозчичьей лошади, и полным отсутствием вкуса, столь характерным для нашей гусарской цивилизации, воздвигающей входы в Ватикан, мраморная роскошь которых напоминает мне баню, а затем через библиотеку поспешил в Сикстинскую капеллу. Книгохранилище Ватикана, стены и потолки которого покрывают дилетантские темперы в стиле помпадур, изображающие земную жизнь римских пап, толпы людей, устремившиеся в капеллу святого Сикста, являли собой пример разительного противоречия между духом и материей. Ватикан, на чьем знамени кистью Микеланджело написан Христос, который по существу своему ближе Зевсу и Прометею, нежели современным торговцам Христовой наукой, что и под древние своды провели электричество. Ватикан отлично приспособился к духу технократии, к ее «мировоззрению»; массовый сбыт религиозного товара занимает теперешних служителей культа несравненно больше, чем его эстетическая ценность. Еще бы! Международный рынок свидетельствует, что неизмеримо большим успехом у покупателей пользуются картинки, на которых нарисован папа, занятый игрой в шахматы с Иосифом Вторым, чем творения Микеланджело — он нынче так же не в чести, как мраморный торс античной богини, с успехом замененный гипсовой фигурой богоматери Лурдской, которая украшает комоды обывателя…
116
«Роспись потолка, которую удобнее всего рассматривать с помощью зеркала, была начата Микеланджело 10 мая 1508 года и закончена 31 октября 1512 года»