Объятый неподдельным ужасом, который внушили мне декоративные усовершенствования Ватикана, я стремительно пролетел колоннаду Бернини, ощущая резкие запахи уборной, въевшиеся в каменные стены с тех далеких времен, когда рабы очищали величественное сооружение от мусора и нечистот, накопившихся за день, и, миновав узкий, облицованный серыми мраморными плитами коридор, роковым образом напоминающий ресторанные писсуары, достиг наконец Сикстинской капеллы. Из амбразуры в коридоре была видна часть двора, где два стража из папской гвардии, одетые в оранжево-черную форму, которую рисовал еще Рафаэль, выгружали из восьмицилиндрового грузового фиата большие ящики фирмы «Кампари-Биттера»[118]. Монах, проводивший меня до предхрамия и оставивший после себя специфическое толедское благоухание, вызвал во мне воспоминание о сорок третьей камере, где я сидел с Валентом Жганцем, и грязных караулках, навсегда связанных в моем сознании с порой молодости и первых лет адвокатской практики; одурманенный несвежими запахами людей, окружавших меня, я замер перед видением, открывшимся мне, поистине достойным того, чтобы являться отвратительно пахнущему человечеству раз в семь тысяч лет.
Бессмертные откровения искусства, подобные тем, что запечатлены на стенах капеллы, внушают человеку мысль о том, что жизнь его полна глубокого смысла, по сравнению с которым торговая переписка и войны, возникшие в результате конкуренции, кажутся поистине ничтожными. Идея, воплощенная в картине гения, так же проста, как и сама картина, но именно эта простота, как слезы и дождь, как молоко и яд, как облака и звезды, содержит в себе нечто недоступное для понимания… И кто дал силы больному, несчастному, одинокому и озлобленному существу одним взмахом кисти создать тридцать три тысячи божественных Олимпов, грозных и страшных в своем могуществе, отзвуки которого прокатились от берегов Ганга до Аризоны?.. Египетские божества, боги Иерусалима и Рима, представленные в облике мрачных нагих гигантов в черной пасти разверстого неба, что простерлось над бешеными потоками адской реки, потрясают, словно дыхание океана, удары волн, свист ветра, раскаты грома, запах роз, словно биение сердца… Что осенило его? Откуда в нем эта смелость и как постиг он все это?
Хорошо. Но как же кошка, не знакомая с основами фармакологии, безошибочно угадывает бессмертник и другие лекарственные травы, исцеляющие от головной боли и расстройства желудка? И почему маленький воробей на станции Брзезинка знал, что лучше улететь подальше от артиллерийских снарядов? Почему семена плывут против течения? Почему так вольно летают птицы? Вообще, почему они летают? И как научились плавать звери, ведь у них не было высушенных тыкв?
Роспись капеллы не может дать ответа на эти вопросы, но вспышку проникновенного ума, не скованного рамками потребительски дешевого мировоззрения, блеснувшую, подобно метеору, под сводами маленькой церкви и осветившую бездонный смолистый кратер жизни, навек запечатлели стены храма, и тот, кто наделен тонким чутьем, различит, что известь этих стен пахнет сыростью вселенной… И день за днем на протяжении столетий бессмысленно глазеют люди, подобно стаду скота, на эту мрачную волну человеческих страстей и человеческого ума…
Весеннее солнечное утро в Риме; капеллу наполняет нестройный гул голосов. Прежде чем вернуться в свои провинциальные норы, в готтентотские болота и заняться привычными делами, кражами и убийством, туристы, немилосердно стуча по каменным плитам пола подкованными альпийскими ботинками, похожими на копыта, возбужденно кричат, смеются и размахивают руками, биноклями, стеками, не отдавая себе отчета в явлении, открывшемся их глазам… И каждая секунда приносит с собой невероятные вещи, которые так и просятся на страницы романа.