И Фридрих поехал в королевской свите в Аугсбург и прошел вместе с королем пешком от ворот до костела святой Анны. Там королевский проповедник Фабрициус прославил город, где вспыхнул пламень «Аугсбургского исповедания». Церемонию он закончил словами псалма: «Ради страдания нищих и воздыхания бедных ныне восстану, говорит Господь, поставлю в безопасности того, кого уловить хотят».
Потом все пели «Te deum»[104] под грохот шведских пушек.
Фридриху не нравилось, что он должен был присутствовать при громогласном лютеранском молебствии. Но он с удовольствием смотрел из окна дома Фуггера{191}, как аугсбуржцы присягали шведскому королю, своему «законному господину». И послали самых красивых девушек в дом Фуггера танцевать с королем. Фридрих тоже танцевал. Во время обеда он сидел близко от Густава Адольфа, который в Аугсбурге веселился как мальчишка.
Перед Ингольштадтом, — где в городе умирал раненый Тилли, — соседство с королем было значительно менее приятным. На первый приступ Фридрих смотрел, стоя рядом с Густавом Адольфом на холме у деревни Мауеринг. Когда приступ был отбит, швед позвал Фридриха посмотреть укрепления вблизи.
— Издалека я плохо вижу, — усмехнулся Густав Адольф.
Тут у его ног разорвался снаряд, и осколком рассекло рукав его камзола. Фридрих трясся, судорожно вцепившись в плечо Иржика, и спотыкался, как слепой.
— Чему быть, того не миновать, — утешал его Иржик.
— Не искушай судьбу, — шептал Фридрих.
— Это было сказано в другом смысле, — возразил Иржи.
— Не будем спорить под жерлами пушек, — оборвал его Фридрих.
Снова упал снаряд и с грохотом разорвался. Молодому князю Кристофу Баденскому оторвало голову. Взрыв сбил Густава Адольфа с ног. Поднявшись, он сказал Фридриху:
— Вот, господин брат, ваше боевое крещение. Ах, как мне жаль Кристофа. Упокой, господи, его душу!
Король, сняв шляпу, стоял над мертвым, будто молился. И молитва эта длилась бесконечно. С ингольштадтских укреплений раздались мушкетные выстрелы. Король не двинулся.
«Если он хочет, чтобы его убили, пусть стоит хоть до завтра, — думал Фридрих, — но при чем здесь я?»
Однако Фридрих тоже вынужден был стоять, сняв шляпу. Под жерлами пушек, под мушкетным огнем! Стоять долго, пока не прибежали баденские ландскнехты и не унесли мертвого.
Неспешным шагом, будто сопровождая гроб, король шел за носилками в лагерь. У ворот лагеря он сказал:
— Вот мы и убедились, что мы смертны…
Снаряды ингольштадтских батарей долетали до самого шатра Фридриха. Но он не посмел перебраться подальше и только молился, чтобы бог послал ему конец. Отговорившись лихорадкой, он не пошел на солдатскую похлебку в шатер Густава Адольфа.
Шведы Ингольштадт окружили, но больше не штурмовали.
Однажды ночью Густав Адольф отдал приказ об отступлении. Ингольштадта он так и не взял, упрямец!
Это была его первая неудача. Только бы за ней не последовали другие! Было ли это наказанием за то, что он приказал Аугсбургу присягать на верность, словно хотел навсегда оставить этот город себе? Или предостережением? Франция тоже его предостерегала. Ей не нравились его маневры у французских границ. Посол Сен-Этьен высказал это, явившись от имени баварского курфюрста договориться о нейтралитете. Швед его прогнал. С Максимилианом он собирается разговаривать, только когда Бавария сложит оружие. Французский король, наверное, не понимает, что не следует останавливать его на пути к победе. Если французский король не желает этого знать, он, Густав Адольф, может разъяснить ему это под Парижем… Месье де Сен-Этьен учтиво удалился. Максимилиан бежал из Ингольштадта в Регенсбург, а Густав Адольф двинулся на Мюнхен.
Фридрих ехал следом. На ночь остановились в Фрейзинге.
Из окон епископского дворца Фридрих мечтательно наблюдал за сернами, щиплющими в парке весеннюю траву. В чистом утреннем воздухе на горизонте вырисовывались башни Мюнхена, а за ними — заснеженные Альпы. Все было так прекрасно! А Фридриху казалось, что он прикован цепями к шведской колеснице и она тащит и волочит его неведомо куда, не разбирая дороги.
«Что мне Мюнхен? Все vani gloriositas[105]. Я хочу в Пфальц. Жить в Гейдельбергском замке, гулять по Палатинскому саду и смотреть на Неккар. Мой второй сын учился бы править княжеством, дочь Елизавету я бы хорошо выдал замуж, подрастали бы остальные дети и моя Herzallerliebste покупала бы драгоценности и понемногу начала бы стареть, оставив в покое политику. А этого чешского мужлана я бы выгнал взашей! А пока приходится возить его с собой на счастье… Сперва он разбил мое счастье, а теперь вот вроде его охраняет…» — размышлял Фридрих.