— Боже, боже! — простонал Густав Адольф. Из-под кружевного воротника по его спине, по белому мундиру потекла кровь. Король упал с коня. Лейбельфинг, это дитя, спешился, схватил падающего короля в объятья, но упал вместе с ним на землю.
— Mutter, Mutti![112] — закричал этот ребенок и схватился за грудь.
Но тут появились хорваты, и их кони перескакивали через тело короля. Иржи колотил хорватов по головам, они били его своими кривыми саблями. Он отскакивал и снова фехтовал с тремя усачами сразу. Франц Альбрехт мчался по пашне и орал во все стороны:
— Der König ist tot… tot…[113]
Штенбоковские кавалеристы услышали его, стали останавливаться, чтобы повернуть назад, но полковник задержал их, изрытая страшные ругательства. Потом он взревел:
— Vorwärts!
Они оторвались от земли и подскакали к толпе солдат, дико веселившихся над трупом короля. Ликовавшие хорваты были изрублены саблями.
Что осталось от Гедеона? Окровавленный кусок белого мяса. С него сорвали мундир и сияли рубашку, стянули сапоги, изуродовали лицо, плевали на него, вырывали ему усы.
Мертвый Лейбельфинг лежал под королем.
Кавалеристы Штенбока подняли тело короля с земли; его конь вскидывал голову и надрывно ржал от боли. Тело покойного перекинули через опустевшее седло. Голова короля свешивалась по одну сторону, а босые ноги болтались с другой.
— Отвезти его в храм в Менхене! — приказал Штенбок. По лицу его текли крупные слезы.
Франц Альбрехт стал во главе процессии. Подскакал Банер, снял шляпу.
— Боже, боже, — горестно вздохнул он. — Куда вы везете покойника?
— В Менхен.
— Поезжайте. — Банер снова надел шляпу и крикнул трубачам: — Трубите наступление!
Иржи проводил взглядом мертвого короля.
«Я не отдал ему «Трубы благодатного лета» на латыни», — подумал он.
— Кто вы? — закричал Иржику Банер.
Иржик ответил.
— Вы участвуете в штурме Штенбока… Марш!
В этот момент возле виселицы взорвалась от шведского снаряда повозка с валленштейновской амуницией. За ней взорвалась вторая, третья. Эти взрывы были слышны даже в Мерзебурге, как потом рассказывали жители. Валленштейновские солдаты, стоявшие близ мельниц, решили, что на них напали с тыла, и бросились врассыпную. Фульдский аббат был застрелен с распятием в руках.
Железным вихрем понесся на врага Бернард Веймарский, подобный юному Цезарю, от лютценского редута к дому мельника. Дико ревела веймарская конница, гудела земля, ухали пушки, и был там ужас и вопли, смятение и крик, дым и смрад, словно в геенне огненной.
Не было никакого ordre de bataille, никто не командовал и не посылал полки, эскадроны и роты в бой.
Солдаты шли сами. Штурмовали сами. Стреляли сами.
Вместе с незнакомыми ему всадниками полка Штенбока Иржи пробивался сквозь гущу паппенгеймовых войск, которые сначала бежали, как утром говорил Банер, а потом все же вернулись, разыскивая шведского короля, чтобы убить его. Но король был уже мертв, и Паппенгейм ругался словно бешеный дьявол и стрелял из пистолета по своим же солдатам, удиравшим в сторону холма с виселицей. Он получил рану в бок и свалился с лошади. Но где-то тут был сам сатана Валленштейн, седоволосый, в алом плаще с палицей в левой руке и с пистолетом в правой, в мягких сапожках на распухших ногах. Кавалеристы синей бригады чуть было не схватили его живым, да он, сатана, вдруг провалился сквозь землю! Его уже держал за ворот уппландский кавалерист и тряс, черта такого… Может, его унесли на золотых носилках? Или его прикрыло дымом? Поглотила волчья яма? Одно известно точно — там, где он стоял, пахло серой и была тьма…
«Мы словно во сне…» — звучали в ушах Иржика слова псалма. Голос изгнанников.
Был то кровавый, железный, грохочущий сон.
— Прага! Прага! — кричал Иржи неведомо почему. Никто этого призыва не понимал.
Волосатый лапландец с раскосыми глазами усмехнулся Иржику, обнажив желтые зубы.
— Иисус, Мария! — только и охнул валлонский кирасир, которого Иржик проткнул. А может, он по-чешски призывал Иисуса и Марию, ведь в этом самом валленштейновском войске немало было чешских молодцов.
Иржи был с головы по пояс в крови.
Сам он не был ранен… А чья это была кровь, он не знал. С кем он теперь пойдет на Прагу? Не с кем. Все, конец.
А поэтому бейте, убивайте, никого не щадите! Прага, Прага! Удушенная, мертвая, труп, иезуитами принаряженный. Наша Прага!