— Я сражался под Лютценом.
— Хорошо еще, что Фридриха там не было, а то сказали бы, что это он принес шведам несчастье. Садись.
Она указала на кресло рядом с собой. Там сидел обычно во время приемов ее супруг.
— Мне жаль, что я не мог служить королю до конца.
— На твоем месте я бы тоже осталась при Густаве Адольфе. Я чувствую себя и его вдовой.
— Война еще не кончилась.
Оба долго молчали.
— Куда ты отправишься? — спросил Иржи.
— Никуда не поеду. Меня приглашает к себе мой брат Карл. Сэр Нетерсол привез мне письмо от него. Лорд Эрандел был тут два дня с визитом соболезнования. Его сопровождало сто двадцать особ. Был снаряжен корабль — будто в насмешку — под названием «Виктория», чтобы переправить меня через море. Я отказалась ехать в Англию. Это значило бы, что я покидаю поле боя.
— Что же, ты останешься в Голландии?
— Мой второй сын — наследник пфальцского трона. Пфальц ведь свободен от неприятеля. Камерариус мне писал из Франкенталя!
— Трудно говорить с тобой в этой траурной зале… мне кажется, я в склепе… — заметил Иржи.
— А что ты хочешь сказать мне, друг мой?
— Что вы не одиноки…
— Я знаю, у меня дети. Генрих Оранский обещал, что Голландские Штаты по-прежнему будут нам выплачивать субсидию…
— Я думаю не об этом.
— О чем же, Иржи?
— О чешском королевстве! Мы пойдем с тобой завоевывать Чехию.
Она усмехнулась:
— Без Густава Адольфа?
— Со шведами! Со мной! — Иржи встал. — Если бы твое горе было таким же черным, как эта зала, я не произнес бы ни слова. Но я думаю, что смерть Фридриха не разбила твое сердце. Ты вдова. Ты свободна!
Он взял ее за руку. Она не шелохнулась.
— Я был у гроба Фридриха в майнцской часовне. Его запрятали за алтарь. Мир ему! Когда я — признаюсь тебе — на другое утро после этого подумал о твоем вдовстве, мне стало легче на душе. Я люблю тебя! Будь моей женой и перед людьми! Мы вместе освободим чешскую землю! Ты много раз об этом говорила. Час пробил…
Он хотел поцеловать ее. Она выскользнула из его объятий, вскрикнула:
— Вы с ума сошли? — И отскочила, будто увидела змею. Потом добавила спокойнее: — Вы забыли, что я принадлежу к королевскому роду?
Он отшатнулся.
Королева встала. Она заговорила, и в черной зале гулко отдавались ее слова:
— Убейте меня, но я не могу. — Она застонала. — Пусть я умру от голода, но этого я не могу!
Он немного потоптался. Потом сказал только:
— Будьте счастливы! Передайте привет нашему сыну!
— Мориц — сын короля! — ответила она.
Больше он не произнес ни слова.
«Мы словно во сне…» — звучали в его ушах слова псалма.
4
Как пришел он сюда семь лет назад, с котомкой странника, так и ушел из усадьбы те Вассенар.
Коня королевы он поставил в конюшню.
И ушел к доктору Габервешлу. Доктор долго распространялся о Густаве Адольфе, о конце героя, призванного господом из полночной страны, и о горе всех протестантов. О смерти Густава Адольфа он сочинил стихотворение:
так звучал первый гекзаметр длинного похоронного гимна.
Габервешл говорил словно проповедник на похоронах.
Фридриха не помянул ни словом.
Пришлось Иржи начать самому. Он рассказал доктору о маленьком гробе за алтарем в Майнце.
— Ему надо было дать камень безоард, растущий в желудках животных Азии, растерев его и смешав с молоком, — сказал доктор. — А впрочем, все к лучшему. Без Фридриха у нас руки свободны. Он связывал нас. Избранный чешский король! Теперь мы можем найти себе короля, где захотим. Граф Турн не будет очень уж горевать. И Оксеншерна сообразит, что делать. У нас рядом Валленштейн! Lapide esse dictum[117], Франция не пойдет по пути мира, пока Габсбург не будет уничтожен. Говорят, под Лютценом погибло много чешских дворян. Вам известны их имена?
— Я мало кого знал. Армия была огромная. Полки размещались в разных городах и деревнях. Только у Лютцена стянулись вместе, да и то не все. Я находился близ Густава Адольфа. Там был только один чех — пан из Годиц.
— Такого я не знаю… Но дело не в чешских дворянах, а в славном королевстве! Оно будет восстановлено!
Пан Габервешл пустился пророчествовать, но потом сухо заключил:
— Голландцы будут по-прежнему давать субсидии леди Елизавете.
— Я оставил службу у нее, — сказал Иржи.