— Маменька, это я, Яна.
Старушка снова выпрямилась и пробормотала:
— Яну мы отдали в услужение англичанке. Яна обиделась на нас. А мы хотели устроиться получше и пошли за саксонцем. Но нам пришлось худо. Пан бургграф умер. Что вы хотите от меня?
— Маменька, это я, ваша дочь Яна!
— Пан бургграф был в Праге. Его прогнали проклятые саксонцы. Он и умер. Я все глаза выплакала. Вы что, пришли посмеяться надо мной?
Лужичанка всхлипнула и сказала по-лужицки:
— Ваша дочка приехала, и зять ваш с ней.
— Моя дочка сейчас в Нидерландах. А сперва мы все трое вместе были. Последнюю драгоценность отдала я новорожденному этой самой англичанки. Тогда я продала свою дочь. Саксонцы куда жаднее нидерландцев. А самый жадный — император!
— Маменька, разве вы не узнаете мой голос?
— Я тоже хочу умереть, — вскрикнула старуха, закрыла свои невидящие глаза и глубоко вздохнула.
— Я останусь с вами, маменька! — сказала Яна.
— Зачем вы меня искушаете? Рези, выведите искусительницу!
Теперь уже плакали все. Только пани Катержина поднялась, высокая и костлявая, и погрозила пальцем:
— Ты пришла, женщина, словно совесть? Нет у меня совести. Я слепая. Я нищая. Подайте мне монетку. Курфюрст жадный… Он обобрал кунсткамеру в пражском Граде и все себе присвоил. Ничего нам из этого не отдал… Подайте мне монетку, пани, и не говорите, что вы Яна!
Дочь снова усадила мать в кресло, целовала ее и плакала.
— Я привел к вам дочку, маменька, — заговорил наконец Иржи.
— И мужчина здесь? Я не желаю, чтоб сюда заходили мужчины, Рези. Они все у нас отберут и утащат с собой!
Иржи втиснул старухе деньги в руку. Она зажала монетку в кулаке и засмеялась:
— Не воображайте, что я верну вам деньги! Пану бургграфу тоже ничего не вернули. Ни в Праге, ни в Белой, ни в Лоуковце. Он удирал от Валленштейна. Я знаю все, не так уж я глупа. Валленштейн грабитель и поганый пес. Хуже пса! Пес не боится петушиного крика, Валленштейн боится. И пан из Роупова грабитель и поганый пес. Все грабители и псы. Господи, прости меня грешную.
Из слепых глаз старухи текли слезы. Лужичанка прошептала Яне на ухо:
— Она вспомнит вас. А пока уходите, придите позже.
— Я помогу вам ходить за матерью. Я буду тут жить с вами!
— На это надо разрешение господина советника Корнгубера.
— Я попрошу его… Или возьму мать к себе, куда-нибудь в другое место.
— Никуда вы меня не возьмете! — закричала старуха, — Я останусь здесь, здесь и умру!
Господин юстиции советник позволил Яне с Иржи поселиться в доме на виноградниках у слепой матери.
— Как я тебе благодарна, что ты взял меня с собой из Гааги. Я не смела тебе сказать, до чего мне было тоскливо без матери, — сказала Яна Иржи.
Лишь через несколько недель слепая пани Катержина поверила, что приехавшая женщина — ее дочь. Как великую тайну открыла она ей, что пан бургграф собирался просить прощения у императора.
— Ведь я — Славатова по рождению. Он писал Славате{204}, но ответа не получил. Твой отец, доченька, был добрый христианин и императора ненавидел. Но он страшился бедности. Если б ему вернули Лоуковец и Белую, он бы снова стал богатым. При саксонцах он ездил смотреть, как идут дела в Белой. Даже начал там хозяйничать. Но потом саксонцы снова увезли его с собой в Пирну, тогда, когда Арним бежал из Праги. Арним — грабитель и поганый пес. И курфюрст — тоже грабитель и поганый пес.
Она спросила у Яны, что поделывает та англичанка в Гааге, королева. Она не знала, что Фридрих умер.
— Выходит, нет у нас теперь короля, — вздохнула старуха. — И мы никогда не вернемся домой. Если бы я вернулась домой, я бы снова прозрела.
Грустные велись между ними разговоры. И все же Яна была счастлива и боялась одного… Разлуки с Иржи.
Нильс Карлсон твердил Иржи, что время еще есть.
— Дождетесь, дождетесь своего, не бойтесь. Еще навоюетесь так, что не рады будете… Господин Оксеншерна измыслил tres variationes[118] будущей войны. Или будет одно войско во главе со шведским командованием, или два войска — одно немецкое, протестантское, во главе с саксонским курфюрстом, а второе шведское. Третий план — шведы уйдут, а немецкие князья им за это заплатят чистым золотом. Но пока они не в состоянии этого сделать. Значит, увидим, когда мы снова отправимся в поход.
— А Чехия?
— Господин Оксеншерна, конечно же, думает и о Чехии. Если бы покойный король слушался его советов, Чехия давно снова была бы чешской. Пока этого нет. Но будет. Чешских директоров в Дрездене вы уже имеете, — усмехнулся Нильс Карлсон. — Вы уже говорили с ними?