А Валленштейн деньги обещает и иногда их дает. Конечно, он подкупил и магистрат в Стинаве! Значит, у Турна есть враги и внутри этого паршивого городишки, и перед его воротами!
Господин Дувалль начал стрелять из окопов. И хоть те несколько пушек, что были у него, здорово надымили, но хорваты только посмеялись над ними.
— Предположим, мы сдадимся. Что тогда будет? — вслух рассуждал граф Турн.
Дувалль ходил по окопам и непрестанно ругался. Ко всему еще опустился туман, невозможно было разглядеть собственную руку.
Валленштейновские трубы слышны были перед самыми глогувскими воротами, а по Одеру подплывали под покровом тумана все новые лодки с валленштейновскими солдатами. Что нужно этому трубачу?
— Чтобы мы капитулировали!
— Никогда! — воскликнул Турн. — Турн мажет быть побежден в сражении, но никогда не капитулирует!
Все это происходило ранним утром.
Вечером граф Матес сидел в подвале магистрата за столом вместе с диким Иллоу, который отнюдь не выглядел диким, а, напротив, был тих как ягненок. Сидел с ними и канцлер Турна, Иржи из Хропыни, и два молодых валленштейновских капитана из полка Шафгоча.
— Если я в плену у герцога Фридландского, то я согласен быть пленником, но предателем я не буду! Я готов положить свою старую голову на плаху. Пусть меня пошлют в Вену. Но подписывать я ничего не буду, — раскричался Турн.
Дикий Иллоу проблеял что-то кротко, как ягненок.
Стольники в расшитой галунами одежде подавали жареных куропаток и венгерское вино. Господа принялись за еду. Начался настоящий пир. Иржи не хотелось есть. Господин Иллоу посмеивался над ним. Он сказал:
— У дукатов, вина и еды происхождение роли не играет.
Он хотел сказать, что деньги врага не пахнут, а вино пахнет одинаково, из чьих бы подвалов оно ни было.
Куропатки перебегают с одного поля на другое, а когда они на тарелке, не видно, кто в них стрелял, друг или враг.
— Куропатки — любимое блюдо нашего serenissima[124] генералиссимуса, — заметил капитан Лёве из полка Шафгоча.
Турн не переставал хмуриться. Но пил все время большими глотками. Наконец он отер усы и сказал:
— Так что вы, собственно, от меня хотите, господа?
— Мы хотим, согласно приказу генералиссимуса, немедленно отпустить вас из плена.
— А другие офицеры?
— Другие офицеры не являются личными друзьями господина герцога.
— Что станется с полковником Дуваллем?
— Это мы увидим позднее.
— А чешские дворяне?
— Не так их уж тут много, как кажется. Пана канцлера мы отпустим с вами.
— Значит, я свободен. Спасибо. Я уезжаю, — Турн тяжело поднялся.
— Еще минутку, — сказал господин Иллоу. — Вам надо кое-что подписать!
— Я ничего не стану подписывать! Я не подпишу заявление, что впредь не буду сражаться против императора!
— Сражайтесь, сколько вашей душеньке угодно, господин генерал-лейтенант! Нам нужно от вас совсем другое. Это касается не вас, а ваших гарнизонов в Силезии. Прикажите им сдаться!
— Я должен им приказать капитулировать? Но ведь это насилие!
— Как хотите… Тогда мы повезем вас в Вену.
— Протестую, протестую! — кричал Турн, но уже брался за перо. Иржи умолял его не подписывать.
— Тебе что, мешает, что я еще ношу голову на плечах? — с бешенством проорал Турн.
Иллоу снова заблеял:
— Вы попались, господа! И вы тоже в ловушке, господин из Хропыни! Mitgefangen — mitgehangen![125]
— Ладно, я подпишу эту вашу бумажку, — произнес наконец Турн небрежно. — Все равно меня никто не послушается. Мои полковники будут сражаться! И я бы сражался, если б вы предательски не напали на меня. Обещали одно, а поступили по-другому! Иржи, успокой свою совесть! Все это маневр, все — ложь и каждый договор — это подвох!
Граф Турн снова выпил и подписал приказ, чтобы гарнизоны в Легнице, Глогуве, Ополе и в Бжеге, а также в Свиднице, во Вроцлаве и во всех других местах сдались Валленштейну, потому что нельзя зря проливать христианскую кровь, а саксонцы отступили, покинув нас и бросив на произвол судьбы.
— Позор неверным союзникам! Да здравствует мир!
— Теперь мы можем расстаться, — миролюбиво заявил дикий Иллоу. — Наши трубачи разнесут, господин генерал-лейтенант, ваш приказ по всем вашим гарнизонам!
— Мои полковники поймут, что я подписал приказ со связанными руками, — забормотал Турн.