Вот оно, Каир, детка, домашний, и лучший, кстати, самогон в Старом городе. Только не подумай, пожалуйста, что я верующий, только потому, что видел у меня это распятие. Это всего-навсего привычка, я с этим вырос. Тебе не кажется, что вид на север отсюда лучше всего? Я придерживаюсь именно такого мнения.
Каир кивнул.
И что все это значит?
Что?
Эта убогая лачуга. Эта монашеская келья.
О чем ты, не пойму. Я здесь живу, и ничего такого особенного это не значит.
Не значит? Ничего не значит, когда один из богатейших людей в Палестине живет вот эдак?
Ох уж это мое плутовство, вздор это все, Богом клянусь. Я родился крестьянином и не вижу причины, почему бы мне не жить так, как я живу.
Джо снял кожаный шлем и очки-консервы. Он закурил сигарету и отхлебнул из стакана. Каир обхватил колено руками, откинулся назад и, прикрыв глаза, помолчал.
Ты там небось еще и готовишь?
Да уж. Лучшая тушеная баранина к востоку от Ирландии. Плотная еда и питательная, особенно зимними вечерами.
И как ты согреваешься этими зимними вечерами?
Топлю торфом. Мило и уютно, лучше не бывает.
Могу себе представить, как здесь уютно, когда с севера идет зимняя буря.
А что, Каир, ты разве не богаче меня?
Может быть.
И Мунк тоже?
Был бы богат, если бы не раздавал все направо и налево.
Верно, это правда, Мунк, наш милый идеалист. Знавал я еше одного такого же, он тоже мечтал, чтобы у его народа была родина. Но его народ одновременно и арабы, и евреи, и христиане, если можешь представить себе столь безнадежную ситуацию. Я его ненавидел, но я тогда был такой молодой! И все равно я восхищаюсь нашим дорогим революционером Мунком и его трехуровневыми часами, у него всегда время есть время — в любой час дня и ночи, быстрое, или медленное, или вообще несуществующее. Он и этого добьется, наш Мунк. Надеюсь, по крайней мере. Хорошо, если в конце концов выиграет тот, кто верит не только в деньги. Но ты-то почему сюда забрел? Посмотреть, насколько я готов к зиме?
Мы беспокоились о тебе, Джо. Мунк решил, что одному из нас надо зайти и взглянуть.
Не о чем волноваться. Я просто летал на «Верблюде» полюбоваться прекрасными осенними закатами.
На Акабе?
Вот-вот.
На целых три недели?
Неужто так надолго? Да, кажется, надолго. Я, видишь ли, выпил там глоток-другой.
Другими словами, три недели не просыхал.
Не может быть, чтобы так долго.
Ты прав. Тебе пришлось хотя бы день не пить, чтобы долететь обратно.
Да не то чтобы я совсем не мог, проблема не в этом, просто очень уж падать страшно. Кому захочется погибнуть, навернувшись с небес? Не мне. Так что я просто не рискнул забираться в гидроплан в таком состоянии. Надо просто сидеть спокойно, смотреть на воду и держаться, пока все внутри не устаканится. Даже ходить и то страшно. Ужасное чувство, страшно боишься упасть.
Джо пытался улыбнуться, но лицо у него было грустное и измученное. Он опустошил стакан и закурил новую сигарету.
Есть один стишок, сказал он, который отлично описывает мои последние три недели, и вот как он звучит.
Нравится, Каир? В нем есть звук, в этом стихе, величавость в нем есть, и этот стих не умрет, пока люди не разучатся говорить. Но поскольку у нас в заведении крепкого нет, я вот думаю, а не налить ли мне еще стакан этого приятного напитка, который похож на воду, но гораздо ласковей. Присоединяешься?
Нет, спасибо. Для меня этот виски чересчур крепкий.
Да уж, думаю, в этом ты прав. Наверное, надо с этим родиться. Но все равно он отлично помогает, когда чувствуешь себя как последний горящий кусок торфа зимой, сплошь холодные серые ошметки и пепел. Что ж, тогда я сам за собой поухаживаю.
Каир покосился на свои руки, пока Джо ходил внутрь наполнять стакан. За его спиной били крылья, на маленькую крышу как раз под ними садился голубь. Этажом ниже виднелись две маленькие деревянные голубятни. К ним вела короткая лесенка.
Ты держишь голубей, Джо?
Для компании, понимаешь ли. Он поест и завалится спать, и все остальные тоже, как прилетят. Они устали, это же сразу по ним видать.
Откуда они прилетают?
Джо пожал плечами.
С Акабы, полагаю.
137