Но почему? спросил Каир.
Джо улыбнулся.
Ну вот оно. Я думаю, что больше искать не буду. Пришло время оставить поиски потерянного сокровища и жить просто в Священном городе Запада, не важно, поблизости от Синайской библии или вдали от нее. Пришло время стать вождем Пьяным Медведем в доме заходящего солнца.
Нам теперь придется учиться солнечному танцу индейцев-зуньи?
Да ну тебя, Каир. До восхода еще далеко, и любой такой танец в этот час обречен на неудачу. Нет, перед нами открываются другие перспективы. Сейчас полночь, и нам еще надо кое-что услышать от блестящего оратора по имени Финн Мак Кул.[142]
Джо сложил руки рупором и притворился, что кричит.
Эй, Фин-н-н-н-н, прошептал он, мы в Иерусалиме. Сделай милость, протяни нам руку.
Думаешь, он меня услышал? прошептал Джо. Я, конечно, кричал, обратившись на запад, но не знаю, хорошо ли меня сегодня слышно. Как ты считаешь?
Каир рассмеялся.
Он тебя слышал, как же иначе. Это, наверное, какой-нибудь болотный бог ирландских племен?
Ну что за нелепая фантазия! Ну, он такой как есть, огромный, могущественный, настоящий гигант, и в такие ночи он обожает рассказывать истории. У него, в общем-то, много разных историй, большинство — о себе, и они никогда не кончаются. Он уже давно так живет, и кажется мне, что этак он и будет жить до конца времен. Так вот, если хочешь, чтобы Финн рассказал историю, надо сказать «Ну-ка, загни». Сделаешь?
Что?
А то, Каир. Я заметил, что ты сам подустал от игры. Все признаки налицо, и, конечно, от моих острых глаз им не укрыться, вот что я тебе скажу. Зачем ты вступил в игру? Зачем тебе контроль над Иерусалимом? Ну-ка, загни.
Да не стану я, и все.
Джо рассмеялся.
Ох, Каир, примитивный же у тебя английский, ужасный и лучше не станет. Но тебе даже в Африке не сойти за ирландца. У тебя слишком аристократическое произношение. Что ж, загнешь?
Я пойду на компромисс, Джо. Я расскажу эту историю так, как рассказал бы ее твой Финн Мак Кул.
То есть?
Затяну ее, запутаю и сдобрю подробностями поскандальнее.
Отлично, просто отлично. Только так и надо рассказывать истории, так получается правдоподобнее. Так что начинай, пожалуйста. И пока ты рассказываешь, я себе еще накапаю этого напитка — он на вид как вода, но совсем на нее не похож, совсем.
Ночью это не поможет.
Ты прав, Каир, не поможет, конечно нет. Старит хорошего человека прежде времени, а плохого делает молодым прежде, чем он успеет к этому подготовиться, — проклятие нации, это ты прав. Но если тебе это не в помощь, то, может быть, до конца ночи захочешь разок-другой затянуться. Так что, если желаешь, смотри, я кладу трубку и все принадлежности рядом с тобой на случай, если ты решишь незаметно подкрасться к ним в темноте, — поздно вечером в Священном городе не стоит слишком напрягаться. Итак, ты африканский Финн Мак Кул?
А я разве так сказал?
Да брось, Каир. Мы с тобой так долго играли в покер, что имя твое уж точно останется при тебе. Я всегда знал, что ты играешь не ради денег, а ради чего-то еще. Ради чего?
Сначала должен был быть Иерусалим, потом Мекка.
Звучит. А что в Мекке?
Святая святых.
Ах вот оно что.
Черный метеорит.
Ах вот оно что.
Ты, пожалуй, не знаешь, но этот метеорит величайшая святыня ислама. Он находится в Каабе. Я хотел похитить его, отвезти в Африку и зарыть в плодородной африканской земле. В черной земле. Где никто его никогда не найдет.
Зачем?
Тогда Каир помрачнел. Он рассказал о Джидде, которая долгие века была центром работорговли, он рассказал, что многие африканские дети, прибывавшие туда, уже прошли больше тысячи миль, прежде чем сесть в Джидде на арабские паромы и переплыть Красное море.
Он рассказал о маленьких колодцах, которые он видел по всей Сахаре. В радиусе целых миль от этих колодцев земля была усыпана иссохшими выбеленными костями, скелетами рабов, которые не пережили форсированных маршей арабов-работорговцев. И хотя там, где почва была твердой, следы рабов исчезли, ровные глубокие впадины все еще шли от горизонта до горизонта на пути бесчисленных караванов пустыни — желоба, которые протоптали неуклюжие верблюды, везущие арабов-работорговцев, их палатки, их еду и их воду — для них, а не для тех, кто, спотыкаясь, брел в пыли позади.
142