— Попробуйте, прошу.
— Ну, если попытаться понять, что на самом деле задумал Уотли там, в пустыне, можно спросить себя: а не убеждён ли Уотли, что немцы отрицают божественную сущность нашей природы? И, таким образом, не воспринимает ли Уотли нацистов как ряженых в новые мундиры древних варваров, носителей еретической арианской доктрины? И не предполагает ли Уотли, что он новый святой Антоний последних дней, вершащий праведную битву против злых германских ересиархов? — Лиффи закашлял, пытаясь перевести дух. — И если да, то почему? Потому что Уотли религиозный фанатик? Фанатик морали? …Эти христианские метафоры — всего лишь метафоры. Христианство есть лишь форма морального подъёма духа, которая оказалась наиболее пригодной для Запада в последние две тысячи лет. Корни конфликта идут гораздо глубже, чем время рождения любой конкретной религии или философии, ибо то что германская, архаичная часть человеческой природы, действительно не может вынести, — это изменения. Любые изменения. Она предпочитает то, что было, в нашем случае — животное состояние. «Очень глубок колодец прошлого, и разве мы не можем назвать его бездонным?» — говорит Манн. И сочится из нашей внутренней тьмы соблазнительный шёпот: …Где был, там и оставайся, дитя моё. Навсегда. Смотри назад и вниз… — Лиффи задыхался. — И вот, в наше-то просвещённое время, — бессмысленная беготня по пустыне и убийства под аккомпанемент Баха. — Лиффи подавился. — Простите, Джо, я просто не могу больше об этом говорить. Ненавижу думать о нацистах и их черноте, и их кожанках, и их мёртвых головах. Они складывают гигантскую пирамиду черепов. О, как это чудовищно!
Джо встал и снова сел.
— Уотли, — пробормотал он[184].
Лиффи кивнул.
— И, что? Что? И всегда кажется, что где-то там есть Уотли. Болезненно терзающий свою плоть, потому что он хочет, чтобы у него её не было, потому что тогда стала бы возможна чистота. Но фактор Уотли существует, и нет смысла отрицать это просто потому, что нам это не нравится. Какая-то часть нас всегда жаждет чистоты, ясности, абсолюта. Жаждет его, увы, хотя живая материя и ясность противоположны, как говорил Эйнштейн.
— И он был прав, как всегда, — сказал Джо. — Но мы, люди, кажемся гораздо более запутавшимися, чем любое другое живое существо, и почему?
— Потому что мы думаем. А нет ничего более губительного для ясности пути к цели.
— Это звучит убедительно, — сказал Джо. — Ваше или опять цитируете?
— Моё. Можно кодифицировать Второй закон Лиффи: «Если хочешь быть уверен, что знаешь, что делаешь, никогда не думай». …Но весь наш разговор наводит меня на подозрения, что если правда когда-нибудь всплывёт, у вас, Джо, будет много забот.
— Вы о какой правде?
Лиффи улыбнулся.
— Правда о Стерне, конечно. Разве важна правда о ком-то другом? Ведь так? Я часто задавался этим вопросом. Это был один из тех вопросов, на которые не было ответа, которые ещё до войны, одинокими ночами в пустых залах ожидания железных дорог мучили древнего ребёнка во мне, мою душу. — Лиффи мягко улыбнулся. — Вечный жид должен интересоваться такими вещами, в этом его предназначение. Тайна других лиц и других языков — чудо во всех его проявлениях… Смотреть и слушать.
Вскоре они покинули двор, Лиффи отправился записаться на приём к зубнику, а Джо до встречи с Блетчли прилёг отдохнуть.
Тем временем на крыше неподалеку, вглядываясь через бинокль в узкий дворик отеля «Вавилон», лежал на пузе наблюдатель. Глухой как пень, он умел легко читать по губам. Тем не менее, в то утро он обнаружил, что испытывает трудности с человеком по имени Лиффи, из-за того что губы этого человека постоянно двигались, говорил он или молчал. Покусывая и жуя, рот Лиффи никогда не отдыхал.
Собеседник Лиффи, по имени Джо, читался легко. Но к сожалению, большая часть диалога пришлась на Лиффи.
«Им это совсем не понравится, — подумал наблюдатель, — Чёртов губошлёп».
Джо задремал и, проснувшись и взглянув на часы, понял что опаздывает. Он ополоснул лицо, бегом спустился вниз, перебежал дворик и открыл дверь в тайный подвал выданным Ахмадом ключом. Скорее сбежал по ступенькам и распахнул вторую дверь, ожидая нагоняя.
Блетчли, однако, встретил его в хорошем настроении. Как только Джо вошёл, Блетчли отложил газету и встал, протягивая для пожатия единственную руку.
«Так вот что он прятал! Калека».
Джо начал извиняться за опоздание, но Блетчли отмахнулся:
— Неважно, я только налил вторую чашку чая. Желаете присоединиться?
184
Whatley — переводчик просил совета, и аноним сказал: «Иван Пупкин, Какъеготамов и т. п».; фамилия, используемая как: некто, некий.