Джо подпрыгнул от неожиданности, когда над стойкой вдруг появилась голова Ахмада. Глянув из-под потрепанного канотье, он снова скрылся из виду и продолжил:
— Теперь трудно представить, что некогда я был в моде. С помощью друзей мне какое-то время ещё удавалось поддерживать видимость успеха, но их жизнь тоже кардинально менялась. Некоторые сменили область деятельности и приспособились, другие же просто блуждали и больше никогда не были востребованы. Также и я — просто бродил по улицам, надеясь увидеть знакомое лицо, заходил в кафе… Так бывает в военное время, пусть даже сражения идут где-то за тысячи миль. Привычный мир исчез, и ты загнан в угол, и одиночество печально трогает лапкой твоё сердце… Грустно, потому что ты-то считал, что твой маленький мир будет вечен. Потому что ты никогда не понимал, насколько он хрупок… насколько хрупким является всё важное для тебя, что целостность существует только в твоём собственном воображении. Но вот твой сон вдруг разбивается вдребезги, и ты остаешься с маленькими кусочками в руках, и пустота, огромная как ночь пустота вползает в твою душу…
Ахмад со вздохом поднялся из-за прилавка.
— Я долго говорил об этом со своим другом Стерном… Стыдно, но я попросту потерпел неудачу и не знал, как жить дальше. Помню, я вышел из кафе и посмотрел вверх, а там — в чёрном полированном небе — медленно кружили вороны.
Помолчав, Ахмад заговорил более лёгким тоном.
— И что я сделал? Ну, я решил попробовать заняться незатейливым бизнесом. Я поставил своей целью доход, добычу, всё остальное не имело значения. Будь прокляты сироты и голодные вдовы. Скулящие неудачники, пусть добывают себе пропитание как хотят; остальным не легче. Если Карнеги мог душить бедняков и, имея в год десять миллионов, бросать в толпу монетки и быть за это почитаем, почему не могу я?…
Джо инстинктивно дёрнулся от стойки — в поле его зрения вдруг появилась макушка. Ахмад уткнулся своим огромным носом в край прилавка и приподнял канотье.
— Рыба с картошкой, — сказал Ахмад. — Жирная рыба и левантийские чипсы. Вы видели фургончик Лиффи?
— Конечно, — сказал Джо. — «Ахмадмобиль»?
— Именно. Раньше он принадлежал мне. А изначально, в Первую Мировую войну, фургон использовали как скорую помощь. Он достался мне по-дешёвке, потому что был военным излишком, как и я сам. Ну вот, у меня теперь был фургон, хитро оснащённый чаном для жарки во фритюре и холодильником для рыбы, и моей целью было добиться успеха. В одиночку подняться к вершине, стать «Карнеги жирной рыбы и жирных чипсов». И я поехал по изрезанным колеями закоулкам большого Каира, весело звеня колокольчиком скорой помощи, готовый на месте принять заказ и тем облегчить работу домохозяйкам. И так я стал первым на Ближнем Востоке инициатором современного бизнеса быстрого питания.
— Это удивительно, — сказал Джо.
— И я был также инициатором того, что можно было бы назвать мусульманским передвижным праздником.
— Это ещё более удивительно, — сказал Джо.
— Ну, во всяком случае, это мне так казалось. И какое-то время я думал, что «Ахмадмобиль» станет привычным бытовым словом на улицах Каира. Но тут… как там у китайцев: «Собака взялась ловить мышей».[193]
Огромный нос Ахмада дёрнулся, словно унюхав отвратительный запах.
— Я выбрал плохой способ зарабатывать на жизнь, зря сунул в капитализм свой нос. Капитализм — это скользко. Поэзия и кипящее масло просто не смешиваются. Вы, европейцы, поняли это уже ко времени инквизиции.[194]
— Значит, тебе не повезло? — спросил Джо.
— Ну, я ездил по округе, звеня колокольчиком скорой помощи и представляя себя сказочным Крысоловом. Чтобы сократить расходы я испробовал все мыслимые уловки. Неделями жил в этом вонючем фургоне и спал на носилках, как жертва с поля боя, надеясь лучше почувствовать капитализм. Но всё что я чувствовал — грязь, дым. И дух мой был сломлен.
Я насквозь пропитался жиром, но это не помогло мне стать новым Карнеги. Нужно было смириться.
Ахмад слабо помахал канотье и скрылся. Джо несколько раз глубоко вздохнул, прочищая легкие. Большой рыжеватый кот так и таращился на него с улицы.
— Я всё верно предвидел, — вскричал Ахмад, — но опередил своё время и пролетел. Люди неохотно меняют привычки. Вот почему вИдение никогда не окупается, а поэзия никогда не приносит стабильный доход. Если вы хотите зарабатывать, надёжнее идти проторенным путём, раз людей устраивает и они платят за это. А ещё лучше, — тут он заговорил совсем тихо, — повторить то, что было сделано очень давно. Например, три или четыре тысячи лет назад, как поступил сумасшедший Коэн. Вот это действительно может принести хорошие деньги.
193
У автора: Sic semper Ahmadus — Sic semper tyrannis — «так всегда [происходит] с тиранами».
194
Особый церковный суд католической церкви под названием «Инквизиция» был создан в 1215 году папой Иннокентием III, хотя с ересью сражались всю историю церкви.
Данте писал «Комедию» приблизительно с 1308 по 1321 годы, и в 19-ой песне запихал в горящее масло папу Николая III, сверху уготовил место для Бонифация VIII, а потом обещал пробку — Климента V:
Хотя Уитмор мог иметь ввиду что-то иное; бес его знает.