В сумерках он частенько выходит во двор и, устроившись на скамейке, вспоминает родной айл. В такие минуты он обо всем забывает, мысленно переносясь к себе в Гоби.
Точно наяву видит он перед глазами пыль из-под копыт своих коз и слышит, как, ожидая вечерней дойки, блеют козлята, как под заливистый лай собак скачет, звеня стременами, какой-нибудь припозднившийся всадник, направляясь в соседний айл.
Иногда и Гэрэл выводила свою сестренку на прогулку и, присев рядом, весело щебетала о городских новостях.
Дамдин и теперь не изменил своей привычке: посидел немного с сестренкой Гэрэл и, как только почувствовал сырость, вернулся в дом. Он всегда помнил наставления матери о том, что вечерняя сырость вредна здоровью, что в такую пору нельзя расседлывать своего скакуна, иначе можно простудить ему спину. Строго придерживаясь совета матери, он не переставал удивляться горожанам, которые как раз в это время выходили на прогулку.
Передав из рук в руки уснувшую малышку ее матери, он прошел в свою «резиденцию» на кухне, расстелил постель и лег.
Прямо в окно светил молодой месяц. В его холодных и призрачных лучах ярко отсвечивала ручка медного чайника на плите.
Изредка по притихшим улицам проносились одиночные машины, отчего оконные стекла мелко дребезжали.
Дамдин лежал и, изредка тяжело вздыхая, на пальцах считал дни, проведенные в городе. Сосчитав, удивился — выходило, что он ровно пятнадцать дней живет в столице. «Время-то как бежит!» — прошептал он.
В его душе подспудно зрела тревога о завтрашнем дне, о будущем. Он пусть и смутно, но понимал, что такая жизнь бесконечно продолжаться не может. Надо было на что-то решаться.
Сначала он начал думать о возвращении домой. Здесь все казалось ему проще простого.
«Предположим, что я решил вернуться домой… А как мне это сделать? Да очень просто. Накину на себя свой тэрлик, в котором приехал сюда, найду палку, которая служила бы посошком, и отправлюсь в путь. Караван-то наш добрался до города где-то за десять суток, а пешком, пусть и не торопясь, неужели же за двадцать дней не дойду?
Пойду по той же дороге, которой сюда шли, а будут попадаться айлы — могу и на ночлег спокойно попроситься… Опять же машины по дороге идут… Неужто среди водителей не найдется человека, который бы не пожалел бедного и голодного путника! Так что вполне можно и пешком домой отправиться.
Представляю, какой шум поднимется, когда я войду в родной айл. Земляки, наверное, с гордостью будут сообщать один другому: «Слышали! Дамдин-то наш из самой столицы пешком пришел домой!» Раньше ведь бадарчины[59] с котомкой да с посошком странствовали по всей Монголии, а чем я хуже их?»
Вдохновившись, он стал в уме перебирать все, что нужно было бы взять в дорогу, и вдруг вспомнил о Самбу, который незадолго до этого говорил:
— А что, если нашего Дамдина устроить на какую-нибудь работу?..
В тот же миг Дамдин начисто забыл о доме.
«Почему бы мне, действительно, не устроиться на работу? Вдруг Самбу-гуай предложит мне работу военачальника? Вот было бы здорово! Командуй себе на здоровье солдатами, заставляй их маршировать, да и только! Был бы у меня свой наган, золотые погоны… Красота! Найдется ли только свободная должность? Надо бы поговорить с Самбу-гуаем, сказать ему, что я не прочь».
Правда, подумав о своей невзрачной одежде, он слегка расстроился, но тем не менее улыбался, довольный своей идеей, и, боясь спугнуть ее, лежал не шелохнувшись. Если бы кто-нибудь сейчас оказался рядом с ним, то непременно бы заметил радостный блеск в его глазах.
«А почему бы вам не пойти учиться?» — вдруг вспомнились ему слова Гэрэл, и он испугался. Учеба всегда казалась ему чем-то невероятным, поэтому он даже попытался отогнать от себя эту мысль, но потом почему-то припомнил, как он пошел в первый класс…
Стояла прекрасная осень. Дэлгэрхангайский сомон в тот год дважды устраивал надом, и последний пришелся как раз на начало занятий в школе. Вокруг сомонного центра пестрели палатки, у коновязей поприбавилось грациозных скакунов. Все было готово к открытию надома, однако радости Дамдин не испытывал.
До этого он только однажды видел надом, и с тех самых пор у него пропал к нему всякий интерес. А все из-за зеленой мухи, которая каким-то чудом сумела отложить ему в глаза свои личинки. Выгнать их оказалось делом непростым. Дамдин с отвращением вспоминал, как смазывали ему глаза смолой, выцарапанной из табачной трубки, как закапывали в них жидкость от свежего лошадиного помета. Помогло-таки, но Дамдин так ревел, что ему было не до надома.