И после, бывая на надомах, он равнодушно взирал на празднично одетую толпу, на борцов и лошадей, Единственное, что его здесь радовало, так это еда, которую зарабатывала его мать, очищая в столовой внутренности убитых животных. Никогда Дамдину, как он считал, не приходилось есть такие вкусные хушуры и бозы, как те, которые она тогда готовила.
Отец же седлал своего гнедого и непременно отправлялся на надом. Чем он там занимался, Дамдин точно не знал, но догадывался, так как отец всегда брал с собой игральные кости.
И в этот раз Дамдин думал, что все будет как прежде… Но в утро надома мать достала для него из сундука новенький далембовый дэли и остроконечную ламскую шапку. Отец дольше обычного рылся в сундуке, а потом положил что-то себе за пазуху. Решив, что он снова собрался играть в кости, Дамдин обиделся: видно, в школу его везти не собираются.
Дамдин мечтал о первом классе с лета — с того дня, когда приезжал к ним дарга бага толстый Хурлэ…
Правда, он и раньше часто заглядывал к ним, проезжая мимо на какой-нибудь семинар или на собрание. А в дни, когда проводился учет, в айл Лочина (так звали отца Дамдина) по пути в сомонный центр непременно наведывались учетчики. Глядя на лошадей у коновязи, Дамдин от радости не находил себе места. Ему очень хотелось, чтобы гости задержались у них подольше. Должин всегда старалась как подобает встретить гостей, но, пожалуй, самым дорогим для них гостем был дарга бага, Лочин и Должин с большим почтением относились к нему, так как тот, как ни говори, был представителем власти.
А этим летом, в очередной раз посетив их, дарга Хурлэ между прочим заметил:
— Должин-гуай! Сыну-то вашему пора в школу… Этой же осенью и отправьте его.
Должин, правда, ничего не пообещала. Она лишь сказала в ответ:
— Надо же! Время как быстро летит… Сосунок-то мой, кажется, в год Свиньи родился?.. Нет, в год Мыши…
Однако с той поры Дамдин стал думать о школе. Бывая в сомонном центре, он подолгу разглядывал белое здание с зеленой крышей, в котором она располагалась.
Долгожданный день все-таки наступил. Отец оседлал своего гнедого и, посадив сзади себя Дамдина, отправился в путь.
У школы было довольно многолюдно. Отец как-то нерешительно повел сына к белой юрте. За ней стройными рядами стояли еще несколько, но только серых.
Из одной из них неожиданно выскочили два мальчугана и наперегонки понеслись мимо. Вдруг, заметив Дамдина, они резко остановились. С виду мальчики были не старше Дамдина. У одного на рукаве была красная повязка. Наверное, они жили в интернате.
Оба, выпучив глаза, уставились на Дамдина. Потом мальчик с повязкой, указывая на него, вдруг закричал:
— Лама! Лама!
Другой ехидно захохотал. Дамдин очень смутился.
В белой юрте, кроме молодого смуглого человека, подстриженного под бобрик, и старого учителя, никого не оказалось. Первый, как выяснилось потом, и был директором школы.
Они тоже, как показалось Дамдину, с удивлением и насмешкой посмотрели на него. В юрте приятно пахло краской и бумагой. Кроме желтого стола здесь рядами стояли стулья.
Отец Дамдина, устроившись прямо на полу, закурил трубку и, поглядывая на сына, заговорил.
— Я привез своего сына, чтобы определить его вам в шабинары[60], — сказал он, оглядывая юрту. Затем полез за пазуху, вытащил хадак, завернутый в бумагу, развернул его перед ними и, обращаясь к директору, произнес: — Передайте сыну моему свое ученье, а он пусть его постигнет. Да будет так! Пусть содружество учителя и ученика длится века. Да будет так! Не сочтите старика за какого-нибудь глупца и примите мальчишку. — И преподнес хадак.
Они растерянно смотрели на него, не зная, как реагировать. Наконец директор, придя в себя, сказал:
— Что вы делаете?! Время таких подношений давно уже прошло… Народная школа и без этого обязана учить детей аратов…
Однако отец, пропустив его слова мимо ушей, торжественно изрек:
— Я благословляю ваш чистый и светлый труд. Прими, сынок!
Затем он, будто вспомнив о чем-то важном, встал, подошел к висевшему над столом директора портрету какого-то лысого человека и, положив хадак под ним, задумчиво промолвил:
— Раньше мы его Будде преподносили… — Он запнулся и после неловкой паузы продолжил: — Пойдет ли ученье у моего сына или нет — я не знаю, но твердо могу сказать, что к скоту глаз у него острый… Все схватывает на лету, да так, что никогда не забывает. Голова у него, кажется, работает хорошо… Боюсь только, уважаемые, как бы он тут с ребятами озорничать не стал.