Короче говоря, этот человек думал только о себе и никому и ничему не верил. Даже покупая в магазине какую-нибудь одежду, он все пуговицы пришивал заново — нитками из сухожилий животных.
Глядеть на то, как отчим обращался со своими малыми детишками, было просто смешно. Мать сообщала ему, что они начали говорить, а он в ответ только мычал что-то, но никогда сам не брал их на руки. Бывало, конечно, что он нянчился с ними, однако стоило им заплакать, как он быстренько вручал их жене и исчезал.
Бэхтур относился к нему безразлично, хотя с приходом отчима что-то в нем неуловимо изменилось. Он меньше стал радоваться и смеяться. Может, поэтому он особенно и не сожалел, когда тот бросил их. Наоборот, ему показалось, что в доме стало просторнее и светлее.
Правда, ему было жалко мать, которая с грустью и печалью глядела ему вслед, окруженная своими малышами.
С уходом отчима все заботы легли Бэхтуру на плечи. Ему пришлось оставить техникум, где он учился, и податься на стройку, в рабочие.
Отчим ничему не учил Бэхтура, но он, наблюдая за этим человеком, видимо, многое понял. Сколько их на свете, таких эгоистов, которые вроде бы никому и не вредят, держась особняком, и живут припеваючи. Умные люди, сталкиваясь с ними, легко распознают их нутро и стараются держаться подальше.
…Дамдин выжал свою клетчатую рубашку, повесил ее на веревку и на этом закончил стирку. Удовлетворенный сделанным, он уселся на кровать и посмотрел на Бэхтура. Тот улыбнулся ему, словно говоря: «Молодец!», и заиграл на гармони.
Дамдин любил смотреть и слушать, как Бэхтур играет, но больше всего его удивляло, как тот ловко перебирал пальцами клавиши. Он и сам пытался научиться играть и после долгих мучении стал еле-еле выводить мелодию одной старинной песни: «В сте-пи… при-воль-ной… вырос… мой… ры-жий… ска-кун…» Быстрые мелодии у него не получались.
Дамдин слушал, слушал Бэхтура и решил сам поиграть:
— Дай-ка! Я сейчас свою песню…
Но тот заторопил его:
— Э-э нет, дружок, в следующий раз, а то поздно будет… Вечерами в баню не протолкнешься…
Пришлось подчиниться, и они вскоре уже шагали по улице.
В это время Чогдов сидел на центральной почте и писал письмо своей возлюбленной, которая учительствовала в худоне. Он никого не замечал вокруг, хотя народу здесь было много. «От бедного Юндэна дорогой моей Хоролме!»[66] — начал он и надолго задумался…
Юндэном он был сам, а Хоролмой называл свою возлюбленную. «Ах! Какие ямочки появляются у тебя на щеках, когда ты улыбаешься!» — подумал он и вздохнул.
…Чогдов, когда работал в аймачном клубе, много раз выступал в роли Юндэна, а его возлюбленная играла Хоролму, коварную и злую наложницу князя, пытающуюся любыми средствами помешать счастью Юндэна. Роли ролями, но их исполнители смотрели друг на друга влюбленными глазами. Любовь их с каждым днем разгоралась, а тут Чогдов подался в город, договорившись с ней, что как вернется, так сразу сыграют свадьбу.
Сегодня Чогдов писал ей свое семнадцатое письмо.
«В городе прекрасно. Не поставить ли нам нашу юрту у излучины прозрачной Толы? Когда же ты приедешь и своими руками закроешь покрывалом дымник нашей юрты?.. Смотрю я на воркующие пары на площади Сухэ-Батора и думаю, что скоро и мы с тобой будем так же гулять. Глядя на наши дома, которые мы строим, все время вспоминаю тебя — квартирой бы нас обязательно обеспечили. Найди возможность и приезжай ко мне. Знай, что в городе есть человек, который днем и ночью думает о тебе и ждет… Приедешь и, я знаю, пожалеешь меня и крепко полюбишь: сердце у тебя доброе».
Он закончил и, вложив свою фотокарточку в конверт вместе с письмом, аккуратно заклеил его.
Выйдя на улицу, Чогдов почувствовал себя таким опустошенным, будто вовсе и не было у него любви. «Надо бы еще одно письмо написать», — подумал он и тут же сообразил, что можно пойти в театр и послушать «Три печальных холма». Он живо представил свою Хоролму и, засунув руки в карманы куцего полушубка, который выторговал на базаре, торопливо зашагал к театру.
Глава пятнадцатая
Во всем городе затопили печки, а жители перешли на теплую, зимнюю одежду. На базаре цена на войлок резко поднялась: пришла пора утеплять юрты. Улицы заполнили повозки, груженные дровами. Худонцы тоже вернулись на свои постоянные стойбища и готовились к зиме. За лето и осень они успели запастись продуктами, и теперь айлы угощали соседей молочной едой, по традиции желая друг другу благополучной зимовки.