— Вообще-то он ведь еще в прошлом году был на высоте. Все, что положено было сдать: шерсть, мясо, молоко, — все сдал в срок, и его, я помню, ставили даже в пример, — напомнил кто-то.
— У скота, которому суждено плодиться, выравнивается масть. Вы посмотрите на его табун или отару — все-то у него идет как по заказу. Удачливый, черт! Как-то и у меня овцы были как на подбор — длинноухие, широкоспинные и с большими курдюками, — рассказывал старик Галсандоной.
Юрта была вся в дыму от китайского табака. Развеселившиеся гости никак не могли угомониться: кто играл в хуа[48], кто продолжал обсуждать Цокзола, а те, кто захмелел больше других, уже чуть не кричали, пытаясь что-то доказать друг другу.
Цокзол, едва разыскав своего скакуна в темноте, отправился домой. К себе он приехал глубокой ночью. Жена с дочерью давно уже спали.
Войдя в юрту, он зажег свечу. Жена сразу же проснулась. Цокзол грузно сел и, набивая трубку, грубовато обратился к жене:
— Встань и найди мой ватный дэли!
— Зачем он тебе понадобился? — удивилась Цэвэлжид, потягиваясь и зевая.
— Нужен! Давай-ка шевелись побыстрее! — поторопил он ее, дымя трубкой.
Цэвэлжид, тяжело вздыхая, поднялась, достала дэли из коричневого сундука и спросила:
— А ты верблюдов-то нашел?
— Нашел! Оставил их у старика Галсандоноя… Завтра он, наверное, пригонит. У него там гуляют, и я решил было заночевать, но прискакал курьер из сомона и сказал, чтобы я утром был… Видимо, с Дамдином что-то связано. Жамьяна как будто тоже вызывают, — удрученно сообщил он, дав затем массу наставлений жене, как без него следует пасти табун и отару.
Потом он переоделся, сменил сапоги на войлочные гутулы, взял запас табака в дорогу и отправился в сомон.
Растерянная Цэвэлжид еще долго прислушивалась к топоту его скакуна и кропила ему вслед молоком, желая удачи и благополучия. Потом снова легла. Уснуть ей уже не удалось, и она невольно предалась воспоминаниям.
Вспомнила, как впервые встретила его, как вышла потом за него замуж. Вспомнила и о том, как однажды нашла в степи арканную петлю от укрюка и тайком от родных отдала ее Цокзолу. «Видимо, я любила его крепко», — думала она.
В хотоне фыркали козлы, слышно было, как жевали жвачку верблюжата и верблюдицы.
В юрте было темно. Шипел бродивший кумыс, изредка во сне что-то невнятно бормотала Улдзийма, тяжелые капли кислого молока от сушившегося творога гулко падали в ведро.
…Пришло на память и то, как Цокзол привозил ей на пастбище шерсть и конский волос, чтобы она плела из них веревки для их будущей юрты, и как она украдкой от родителей плела их и прятала в камнях у подножия горы.
Проникаясь к мужу каким-то удивительно нежным и теплым чувством, она не преминула вспомнить, как родители Цокзола выделили им старую юрту и десяток голов скота и как они, объединив свое небольшое имущество, стали жить одним айлом.
Бывало, конечно, всякое. Если иногда приезжали гости, то на всех даже пиал не хватало, и поэтому ей приходилось ждать, пока другие не напьются чая.
Теперь по сравнению с теми временами все, конечно же, совсем переменилось. Нынче они в состоянии принять любого гостя и не ударить лицом в грязь. И все благодаря тому, что Цокзол трудился не покладая рук — и не только для себя, но и для общего дела.
Цэвэлжид вспоминала все это, и ее охватывала гордость за мужа. «До сих пор его только хвалили, ни одного плохого слова о нем никто не сказал. Что же будет завтра? Все из-за этого дурака Дамдина! Надо же было такому случиться! Ну зачем он взял его с собой! Хоть бы он еще живой был!»
Тем временем защебетали ранние пташки. Стало светать.
Глава третья
Можно по пальцам пересчитать дни, когда в маленьком сомонном центре становится шумно и многолюдно. Раз в неделю собираются здесь на учебу ревсомольцы и коммунисты. Иногда проводят собрания или семинар руководители бага. Бывает еще хозяйственный учет да раза два-три в году — праздники.
В эти-то дни и приезжают сюда по своим делам люди из разных стойбищ. А тут вдруг в самый обычный будний день понаехало их более тридцати…
У красного уголка, который жители сомона уважительно называли клубом, стояли, позвякивая стременами, скакуны. Одни спокойно дремали, другие — наиболее пугливые, — навострив уши и пританцовывая, провожали беспокойным взглядом пробегающих мимо собак.
Длинный стол на сцене был накрыт красным сукном. За ним сидели секретарь аймачного комитета партии — сухощавый и высокий мужчина, — черноглазый, с длинными бровями начальник сомонной администрации, рябой секретарь партийной ячейки и еще два-три незнакомых человека.