В те годы коммуны создавались по иному принципу: обобществлялся весь скот и все имущество. Сначала все были довольны, особенно бедные араты: о еде и одежде, казалось, уже можно было не заботиться.
Наступил полный «коммунизм» — чаши и ножи не выпускались из рук. Рты заработали бесперебойно, а у многих руки забыли, что такое труд, — никто уже не хотел работать.
Коммуна, правда, успела построить черную восьмистенную юрту, вырыла несколько колодцев в живописных местах.
А чем же там занимались коммунары? Устраивали бесконечные праздники… Резали в день по пятьдесят-шестьдесят голов овец. Целая бригада варила мясо, а за стол садились все — никому и дела не было, что большинство пировавших были отъявленные бездельники и тунеядцы.
Ясное дело, что такое искажение подлинной сути коммун не могло продолжаться долго. Вскоре они и в самом деле распались.
Опыт тех лет не прошел бесследно. Недобрая слава о коммунах цепко держалась в памяти аратов, которые и к объединению подходили с той же меркой. Им было о чем поразмышлять, прежде чем принять окончательное решение.
Большинство из них насмехались над теми, кто обобществлял свой скот, и в открытую называли их балбесами и дураками. Часть считала, что бедные и зажиточные поставлены в неравные условия: если первые останутся в выигрыше, то вторые непременно проиграют. Но были и такие, которые уже успели соскучиться по коммуне.
И все же основная масса аратов была, несомненно, против объединения. Встречаясь друг с другом, они то и дело заговаривали об этом:
— Беда пришла на наши головы…
— Как бы за нас еще не взялись…
— Разорят наши хотоны[54], и все тут…
— Что же будем делать без скота?
— Монгол без коня что птица без крыльев…
Хотя объединение еще никого насильно не принуждало обобществлять свой скот, слухи, один злее другого, продолжали ползти по айлам.
В чем дело? А все очень просто! Кооперирование аратских хозяйств, развернувшееся на обширных просторах Монголии, начало подрывать и выкорчевывать основу частной собственности.
Единоличник каким-то внутренним чутьем понял это и пошел в атаку. Как же можно отдавать свое, веками, из поколения в поколение накапливаемое, в общий котел — этого он боялся как огня.
Объединение «Дэлгэрхангай-Ула» начало с создания гуртов и стойбищ для оседлой жизни аратов. Задача состояла в том, чтобы как-то сконцентрировать на сравнительно небольшом пространстве айлы, разбросанные по всей безбрежной степи, словно стаи птиц. По твердому убеждению Данжура, оседлая жизнь должна была облегчить аратам их труд.
В основном за каждым айлом закрепляли скот одного вида. Семье Цокзола достался табун, и они переселились на готовый гурт в местности Адагийн-Хашат. Вначале Цокзол отказывался:
— Не смогу, наверное. Мне бы лучше что-нибудь другое. Кумыс свой я никогда не сдавал, дело это для меня новое, непривычное… Так что, пожалуйста…
На это Дарга Данжур, похлопывая его по плечу, решительно возражал:
— А кому другому прикажешь поручить это ответственное дело?! Я считаю, что лучше, чем ты, никто не сможет справиться с табуном. У меня только на тебя надежда.
Цокзол в конце концов уступил и дал согласие, подумав: «Чего я буду артачиться, если человек на меня так надеется». Сам и стал ходить за табуном, а Улдзийма возила кумыс. Ежедневно она сдавала начальной школе сомона сорок литров кумыса.
Изредка Цокзол сам доставлял кумыс в сомонный центр. Дорогой он думал: «Если встретятся знакомые, то позора не миновать. Когда же монголы сбывали белую еду на сторону? Одно утешение, что везу официальным организациям, а не какому-нибудь частнику. Да и кумыс не свой…»
Объединение заключило договор с учреждениями сомона о снабжении их аргалом, и сбор его поручили верблюдоводам и пастухам. Дарга Данжур всех обеспечил работой и умело, расчетливо распределил обязанности.
Тем временем солнечный август незаметно пролетел, и наступила середина сентября. На крышах юрт заблестел серебристый иней, но держался он недолго — до первых лучей солнца.
Табуны, нагуливая жир, стали уходить далеко в степь; шерсть у лошадей начала лосниться. Пожелтели головки многокорешкового лука, зато распустился пышными бутонами хонгор-зул[55]. Дни незаметно, но все же укоротились. Детвора отправилась в школу.
Осень! Благодатная осень степных просторов! Трудно представить ее без загорелых и обветренных аратов-степняков.