От этих слов мне стало сразу не по себе. Я уронил скалку и долго не мог ее найти. А лопата, которая потом нашлась на том месте, где нельзя было не видеть ее, просто исчезла.
С тех пор дед давал мне место за станком. О, с каким наслаждением брал я в руки кусок теплой желтой глины, мял, скатывал, смутно представляя смысл движений! В такие минуты дед переходил на мое место и оттуда следил за работой. Когда, случалось, готовый кувшин, выскользнув из рук, взрывался у ног, как бомба, он сочувственно утешал:
— Ничего, ничего! Без промаха обжигает горшки только бог.
И куда девалась его ворчливость? Деда словно подменили. Он не поглядывал теперь на меня поверх очков. Очки вообще куда-то исчезли, и он редко прибегал к их помощи, рассматривая мою работу.
Прошла неделя или две, как дед, склонный к преувеличениям, разглядывая на свету слепленный мною кувшин, воскликнул:
— Ну чем ты уже не варпет? Если этот крапивный отпрыск, как его там, худородный Васак — мастер, то ты трижды мастер! В кого он может уродиться таким понятливым? В Апета? Но ведь это пиначи [63], а не уста. Какой уважающий себя человек может купить у него кувшин?
Представляю, какими еще словами наградил бы дед Васака, знай он о знаменитом его провале под рождество.
Дед продолжал неистовствовать:
— Принесший воду унижен, а разбивший кувшин возвышен. Под лампой всегда темнее.
Он задавал вопросы и сам на них отвечал:
— Что из того, что у Апета такие покупатели, как скупщик Амбарцум? Тоже мне великий ценитель! Всему свету известно, что этот прохвост нечист на руку…
Я теперь и сам готов был считать Апета ничего не стоящим гончаром, а Васака — просто выскочкой, которому надо показать его место.
Вечером этого же дня, когда Васак, по обыкновению, встретил меня по пути домой на тропинке и, взяв под руку, стал, захлебываясь, рассказывать о своих очередных успехах, о новой партии кувшинов, купленных скупщиком Амбарцумом, я вырвал руку и зло бросил ему в лицо:
— Врешь ты все! И насчет деда врешь, что он лучший мастер, и насчет скупщика. Этот Амбарцум — самый настоящий прохвост и обманщик.
Васак, задетый за живое, тоже вспылил:
— Это твой дед, что ли, мастер? Послушать тебя — можно подумать, что богачи вы не меньше, чем багдадский халиф. А все знают: дед твой — задира и нищий. И скупщика Амбарцума невзлюбили вы с дедом за то, что он предпочитает покупать хороший товар.
— Хвастун! — крикнул я, чувствуя, как руки мои сжимаются в кулаки.
— А ты, недотепа, всю жизнь в учениках будешь ходить!
— Замолчи, осел!
— Слово неплатное, хочу — говорю!
— В зубы дам!
— Получишь сдачи, долгов не терплю!
Мы стояли друг против друга, обменивались огненными взглядами. Бог знает, чем кончилось бы все это, если бы не дядя Авак, неожиданно выросший перед нами.
— Чего распетушились? — сказал он, доставая из кармана кисет. — А ну, скрутите-ка мне цигарку.
Через минуту мы уже шли рядом с жестянщиком Аваком, весело переговариваясь друг с другом, будто между нами ничего не произошло.
Наконец учитель дал нам книжку стихов, которую обещал давно.
Вечером мы собрались у Васака.
Обычно мы с Васаком читали вместе. Когда попадались стихи, прибегали к помощи Мудрого, как, впрочем, поступали и другие наши одноклассники, даже постарше нас.
Никто в школе не умел так читать, как Мудрый.
В этот вечер я задержался в гончарной. Когда я, кое-как перекусив, прибежал к Васаку, все были в сборе.
Свет лампы едва освещал середину комнаты.
В доме нет ни деда Апета, ни тети Нахшун.
Я опускаюсь возле Васака, втиснувшись между ним и Суреном. Оглядываюсь. Как много собралось ребят! Но все же я скорее чувствую, чем вижу: среди нас нет Арфик. Ее отсутствие всегда заметно. Для этого не надо оглядываться по сторонам, всматриваться в лица.
Будь Арфик здесь, разве обошлось бы без ее: «Ой, мамочка!» Этим она всегда выражает и крайнюю радость, и крайнюю печаль. Арфик уже который месяц батрачит у Геворковых. Нанялась в батрачки — и не стало вездесущей Арфик среди нас. Даже на вартаваре не была. Нет и Аво, он тоже еще занят на работе у Вартазара.
Но я шарю глазами по углам — может, все-таки они здесь. Мне так хочется, чтобы они были. Ведь такие книжки не каждому даются в руки!
По-мальчишески ломким басом Арам начинает: