Вартазар взыскивает долги. Одному он припомнит остаток долга за винтовку, которую сам же насильно всучил два года назад, когда в Нгер примчался всадник от дашнаков, другому — проценты за не вовремя возвращенную ссуду, третьему — полмеры зерна за какой-нибудь еще не полностью отработанный долг.
Нгерцы со страхом взирают на эту арбу. Они знают: остановится арба у двора — и живности в нем как не бывало. А попробуй не дать, когда Вартазара сопровождают вооруженные дашнаки?
Так однажды дядя Мухан лишился телка, которого откармливал для продажи. Вместе с потерей телка рухнула надежда купить семена для нового посева. Вскоре пришлось дяде Мухану расстаться и с ослом. Он тоже последовал за вартазаровской арбой.
Остыл очаг и в доме Апета. Люди Вартазара увели его первотелку. Перестал виться дымок — символ благополучия дома — и над крышей дяди Саркиса.
Арба не остановилась около нашего дома. У нас была винтовка старого образца, которую дед повесил на самом видном месте, и мы не брали у Вартазара оружия. А может быть, по другой причине? Кому-кому, а Вартазару известно, какие мы плательщики, чем можно разжиться в доме, где давно забыли о куске хлеба.
Когда арба, громыхая высокими колесами, прошла мимо нашего дома, дед сказал:
— Брюхо набито, да глаза не сыты. Подожди, Вартазар, сам знаешь, и козу и овцу каждую за свою ногу вешают.
Медленно катится арба. Не арба, а сама беда, казалось, шагает по нашей земле.
Много обид терпит бедный люд от Вартазара. Пришли дашнаки — еще хуже стало.
Вечером к нам прибежала Мариам-баджи. Карабеда дома не было. Она отвела мать в сторону, чтобы передать новость, но от радостного возбуждения говорила так, что ее голос услышали бы из самого дальнего угла дома.
— Соседка, — жарко шепчет она матери. — Шаэн объявился! В горах бьет супостатов!
Мать часто-часто крестится.
«Так вот почему Шаэн переоделся нищим, — вспоминаю я нашу встречу по дороге в Шушу, — это он ходил по деревням, как Аван-юзбаши, войско свое собирал!»
В Нгере из уст в уста передавались новости о делах партизан.
Партизаны, партизаны! Этого не скроешь, нет. От них не по себе дашнакам и в Нгере.
Ночью — шаром покати, не встретишь на улице солдата. Если ходят, то скопом, при оружии, опасливо оглядываясь по сторонам. Понятно, партизаны — это уже тебе не Аво со своей кавалькадой!
Как-то вечером к нам пришел дядя Мухан. Карабеда, нашего постояльца, дома не было. Дядя Мухан навещал нас изредка и почти никогда не ссорился с дедом. Дед усадил его рядом с собой и, чтобы чем-нибудь занять, сказал:
— Сдается мне, кум, что в этом году будет хороший урожай.
— Что проку в том, что в чужом кармане звенят монеты! — мрачно отозвался тот.
Дед долгим, внимательным взглядом посмотрел на дядю Мухана, будто видел его впервые. Теперь и я смотрел на него как на чужого. Встретясь с ним где-нибудь в дороге, я не узнал бы его. Лицо осунулось, почернело. Десятки новых морщинок разветвились по его лицу.
— Сноха, подай-ка чаю.
Мать поставила перед дедом и крестным две кружки чая. Дед пил из блюдечка, дуя и обжигаясь. Он не сводил глаз с крестного.
— Что случилось, кум, не болел ли? — спросил дед, обсасывая усы.
Дядя Мухан отхлебнул, обжегся чаем и отодвинул от себя кружку.
— Послушай, уста, — сказал он, глядя перед собой, — что делает охотник, если в силок, поставленный на куницу, попадает ободранный хвост шакала?
— Он ставит силок в другой раз, — ответил дед, не спуская глаз с Мухана. — Но почему ты со мной побасенками разговариваешь, кум? Кто понукал твоего осла?
Дядя Мухан снова принялся за чай и снова не допил его. После некоторого раздумья он сказал:
— Хмбапет прислал своих папахоносцев и требует у меня десять караваев белого хлеба.
— Недурной аппетит у этого молодчика! — усмехнулся дед. — Как это он не сообразил потребовать еще и мотал? [64]
Дядя Мухан взялся за остывший чай. Пил он хмуро, сосредоточенно. Дед сказал:
— Хозяину съеденного барана жаль, волку — оставшегося. Что делать, надо дать.
— Дать? — взвизгнул дядя Мухан, и жилы у него на шее вздулись, словно его душили. — Дать, а самому что прикажешь делать, парон Оан? Как петуху, взобраться на курятник и кукарекать?
— Нет, зачем же? — ответил дед. — Я же говорил: ставить силок и ждать куницу.
Дядя Мухан поднял глаза и встретил взгляд деда. Оба тотчас же отвели глаза. Страдальческая улыбка застыла на их лицах. Теперь они как две капли воды были похожи друг на друга, только один помоложе, другой постарше.