По улице, возле нашего дома, покачиваясь и грозя кому-то, шел пьяный офицер. Когда его ругань заглохла вдали, все время молчавший Аво хитро сказал:
— Эх вы, ротозеи, куда смотрели? А ведь канатоходцы-то были переодетые партизаны…
По-прежнему я часто заставал вечерами мать со вспухшими, красными глазами. Проклятый трефовый валет! Когда Мариам-баджи гадала на картах, он всегда, как цепной пес, стоял на дороге отца.
Однажды я застал мать и Мариам-баджи за гаданьем на воде из семи источников.
Мать неотрывно смотрела в миску с мутной жидкостью. Мариам-баджи, склонившись над миской, шептала заклинания. Воздев глаза к небу, она достала из миски комок ниток; истово перекрестившись, схватила два конца и потянула в стороны. Нитка поддалась, вытянулась в струнку, не запутавшись нигде. Глаза матери засветились надеждой, но она боялась сглаза и потому два раза украдкой плюнула в миску. Мариам-баджи тоже плюнула в миску. Потом она снова бросила нитяной комок в воду и опять стала шептать заклинания. Нитка легко распуталась.
Мариам-баджи вошла в раж:
— Готовь магарыч, соседка!
Вот она в третий раз вынула из воды комок. Мать, затаив дыхание, смотрела на ее крючковатые, костлявые пальцы. Мариам-баджи отводит руки в стороны, но они задерживаются. Нитка, запутавшись в узлы, больше не растянулась. Лицо матери побледнело.
Вошел дед. Он испытующе взглянул на мать, потом на Мариам-баджи.
— С чем пожаловала, тикин Мариам? — мрачно спросил дед.
— За пригоршней соли зашла, уста Оан, — ответила Мариам-баджи, поднимая на деда невинные глаза.
— В разговорах время проводишь, — заметил мрачно дед, не глядя на Мариам-баджи. — А дочку в батрачках держишь!
— Чужой сучок всегда бревном кажется, — на колкость ответила колкостью Мариам-баджи. — Весь Нгер услаждает своими оровелами твой отпрыск. Почему-то это никому не колет глаза.
Когда она ушла, дед пристально посмотрел на мать.
Мать, казалось, состарилась еще на десять лет. Она стояла, вперив глаза в миску с зеленой мутью из семи источников. В глазах ее застыли слезы.
— Чтоб ноги этой балаболки тут больше не было! — выругался дед, когда дверь захлопнулась за Мариам-баджи. — Ходит, кровь портит людям!
У очага мать месит тесто. В некоторых домах на дворе еще курится тонир, а у нас хлеб давно пекут дома. Мать говорит: нельзя такую дрянь, какую печем мы, выставлять напоказ людям. А хлеб у нас действительно неважный. Конечно, если спросить деда, он приведет тысячи примеров, которые заставят замолчать непонятливого. Он скажет, что даже из люснивега, самой лучшей глины, не вылепишь кувшина, если нет в ней горсточки аваза [67].
На босых ногах матери деревянные сандалии. Их называют наликами. Раньше в них ходила бабушка, теперь мать. Клак-клак, клак-клак — стучат налики при ходьбе. А так как мать целый день ходит из дома во двор, со двора обратно — то целый день в доме стоит дробный стук.
Пахнет дымом виноградных сучьев. Мать, опустившись на корточки, раскатывает на доске кусок теста. Но оно рвется, рассыпается, как рассыпался бы кувшин, если бы в него бухнули аваза больше, чем следует. За такой кувшин дед, конечно, всыпал бы крепко, а вот тут молчит. И даже находит слова для похвалы этому черному месиву.
— Сноха, почему бы тебе не спечь гату? Не вечно же есть лаваш, — сказал дед сквозь дым из чубука.
Мать ответила, не глядя на деда:
— Можно подумать, по доброй воле мы едим такую дрянь!
— Какую дрянь, господь с тобой! — раздался голос деда. — Откуда зиме знать, что у бедного дров нет. Переживем и это.
Мать удивленно метнула взгляд на клуб дыма, откуда доносился голос деда. Хитряга, он опять скрылся за дымом.
— Ячменной муки почти не осталось, отруби тоже на исходе. От силы протянем три дня.
— Три дня? Так это же три жизни такого прекрасного существа, как бабочка! Разве нельзя их прожить как бабочка?
Мать сердито шлепнула куском теста по доске. Он рассыпался. И как ему не рассыпаться, если он почти весь из отрубей!
— Светильник под собой не светит, — сказала мать, упорно катая рассыпающееся тесто. — Все село идет к нему за советами, всем он показывает пути, а для своих ума недостает, побасенками кормит!
— Что толку от пустых слов, из которых плова не сваришь! Если б я знал, что наша бедность разжалобит власть имущих, я выставил бы ее напоказ, как калека выставляет свое уродство, прося милостыню.
Я вгляделся в лицо деда и не нашел на нем следов того озорства, которое обычно охватывало деда при любой словесной перепалке.