Дед ест, уписывая за обе щеки, словно перед ним не опротивевшая зелень, а кюфта-бозбаш! [72]
Ружейные выстрелы теперь раздаются совсем близко.
Мать, побелев, крестится, а дед говорит:
— Врешь, турок, всех нас не перебьешь!
Выстрелы раздавались все ближе и ближе. Вокруг нас — плач и стенания. Пришел уста, пошептался со взрослыми и сейчас же ушел, даже не взглянув на нас.
Дед сказал:
— Надо уходить.
Совсем близко раздался взрыв безумного хохота.
— Перестань дурачиться, горе ты мое!
Хохот снова повторился.
— Перестань же! — снова тот же надсадный голос женщины.
Это смеется шальной Мисак.
— Негодный мальчишка, — говорит дед, помогая нам увязывать вещи, — как ушел отец, так только знай смеется. Мать изведет вконец.
Мы передвигаемся вместе с ранеными партизанами, которых несут на носилках старики. Каждому из нас хватает работы. Мы все время ходим за съедобными травами — кормить надо не только себя, но и раненых. Тетя Манушак, моя мать и Мариам-баджи на каждом привале хлопочут возле костров. А тетя Нахшун, мать Васака, готовит еду партизанам.
Идут дожди. Палатка наша отвисла, как отяжелевшая пазуха, из нее тянет сыростью.
То ли от того, что переломилась осень, — того и жди, ударит зима, то ли от того, что мы слишком высоко забрались в горы, но по ночам мы, как ни стараемся, не можем отогреться.
Вот и наша новая «квартира» — уже забыл, которая по счету. Неподалеку виднеются мрачные отроги Зангезура.
Дед сказал:
— На Карабахе свет клином не сошелся. Мир велик. В нем всегда найдем клочок земли для нашей палатки.
Звуки боя уже не долетают до нас. Вокруг стоит тишина. По ночам слышно, как в лесу скрипит коростель.
И от того, что отступать теперь уже некуда, что скоро турки будут и здесь, мир заполнило слухами. Где-то турки живьем закопали пленных в землю. В каком-то селе, собрав детей, они сложили их в кучу, как дрова, и сожгли на глазах родителей. Турки, турки… Они приходили ко мне в коротких снах, душили меня на глазах полуживой матери.
Мариам-баджи и здесь не покидает мать. Она появляется сразу же, как только дед куда-нибудь уходит.
— Соседка, знаешь, что эти ироды натворили в Караклисе?
Мать слушала известия о зверствах турок так, словно все это происходило на ее глазах.
Но однажды дед застал Мариам-баджи в палатке.
— Соседушка, одолжи мне горсточку соли, — переменила она разговор.
Дед недобро оглядел ее с головы до ног:
— Мы с тобой больше не соседи, Мариам. Одолжи соли у своих соседей.
Однажды ночью мы проснулись от сильного ружейного гула.
— Под Чартазом… [73]
Весь следующий день и еще три дня и три ночи, не смолкая, лаяли снаряды, гремело эхо от ружейных залпов.
На четвертый день неожиданно все кругом снова затихло.
Дед сидел у костра рядом с Апетом, курил, курил… Апет тоже тянул чубук. Клубы дыма обволакивали стариков.
— Что спрятался за дым, уста Оан? Солнце для нас взошло. Шаэн, обернуться мне вокруг его головы, всем турецким супостатам всыпал. Такую задали им взбучку, что еле унесли ноги!
Около нашей палатки стояла Мариам-баджи, лицо ее сияло.
— Что у порога стоишь, Мариам-баджи? — захлопотал дед возле вестницы. — Заходи, заходи! Не чужие мы с тобой.
Над стойбищем взлетали папахи.
Через минуту мы уже были готовы в путь. Домой!
Пришел конец этой долгой, тягостной, полной бедствий осени. Первый зазимок, выпавший за ночь, белым ковром устлал дорогу.
Мы шли по местам, через которые не так давно стремительно бежали, чтобы скрыться в горах. То и дело попадались трупы врагов. Эти никогда не будут стрелять в нас. Их навсегда отучили от убийства люди Шаэна и Гатыр-Мамеда.
Возле обочины дороги валялся кривой нож, похожий на секиру. Дед поднял, понюхал его и отбросил в сторону. Кривой нож, выбитый из руки врага, хранил запах крови.
По каким дорогам пришел к нам турок? Кто послал за тобой красное яблоко, черный ворон?
Нам повезло. Турки не были в Нгере. То ли не нашли дороги к нему, то ли пренебрегли им. Что им, туркам, какой-то Нгер, деревушка, затерявшаяся в горах Карабаха, какое-то гнездо гончаров, после Карса, Ардагана, Ани. Да и что предашь в нем огню? Наши дома не так легко жечь. Они из земли и так же неистребимы, как сама земля. Разве только дома богатеев?..
Деревня снова наполнилась пьяными песнями, беспорядочными выстрелами. Будто не было ни турок, ни позорного бегства дашнаков.
Наш запас хлеба иссякал. С ужасом я следил, как на дне чувала таяли остатки ячменной муки.