Случай, когда дед, напившись, бросал бунтарские призывы, был последний взрыв, крик души, после чего наступила пора полного душевного равновесия, нарушить которое уже не могли никакие невзгоды.
Не подумайте, что в этом сколько-нибудь он обязан бродячему бахкалу, щедро заплатившему за кувшины!
Карас у нас и сейчас пуст. Вот он стоит в углу, дунь в него — он загремит.
Говорят, к плохому человек привыкает, и тогда оно, то плохое, бывает не в тягость. Но это люди выдумали для самоуспокоения. Кто будет утверждать, что к зубной боли можно притерпеться?
Но кто это прохаживается по улице в заломленной на затылок папахе, с маузером в руке? Вот он поравнялся с окном. Я теперь вижу его отлично. Любуйтесь и вы, кому не жалко глаз. Ну, конечно, он, наш Карабед. Приструнили-таки — левую от правой ноги стал отличать. А как он одет, полюбуйтесь! Пружиня на носках, старается вставать на выступы камней, чтобы не запачкать начищенных до зеркального блеска сапог. Сапоги-то чистые, любезный, а вот душа! Ох, как там, должно быть, темно и грязно, если заглянуть туда! Неужто и его ты примешь, весна?
Кто еще у нас там остался? Ах да, Вартазар…
Рядом с моей постелью упал солнечный зайчик — вестник Васака. Оно и поныне здравствует, наше памятное зеркальце.
В ертик просунулась лохматая голова:
— Жив, грамотей?
Я погрозил Васаку кулаком:
— Где пропадал, чертов кандырбаз?
— Сидел тут и ждал тебя, пока мать не ушла на родник.
Мать и вправду ушла. И слава богу. Я выбежал из дому навстречу верному другу.
Ах ты господи, до чего хороша жизнь! Я иду по полю. Голые пятки мокнут от росы. Кто жил в деревне, поймет меня, кто нет — и толковать нечего, все равно побоится насморка.
Новые трехи, сделанные из воловьей кожи, висят на завязках через плечо. Они катаются на мне, вместо того чтобы служить мне.
Ай-ай! Я задумался и чуть не придушил маленький желтый лютик! Может, и недели не пройдет, как все это поле, где мы сейчас идем, покроется ковром ярких цветов. С ребяческой жестокостью тут будут душить друг друга всевозможные примулы и анемоны. Сановитые колокольчики и альпийские лилии будут властно распускать свое яркое оперение. И, словно принимая дерзкий вызов, в зарослях боярышника и белой кашки синим пламенем загорится несравненная наша фиалка.
Тогда прости нас, лютик, может, и не взглянем на тебя. Ведь, говоря по совести, какой ты цветок, лютик? И ростом не вышел и красоты в тебе никакой! Одним словом — дичок.
То ли дело мак! Он высоко на длинном, статном стебельке поднимает свою чашечку, и она пунцово светится на солнце, словно ковш, наполненный красным вином. Или взять хотя бы одуванчик. Любуйся, вот он, желтый, царственный венец. Придет час, он сделается еще наряднее. А вот рядом — невзрачный на вид цветок, а зацветет — атласные звезды его будут выделяться светлыми пятнами даже ночью. Хорошее соседство! А ведь при хороших соседях и плешивую дочь легко выдать замуж.
Штанины мокры по самое колено. Мы идем, куда несут нас онемевшие ноги. В поле ни звука. В небе ни облачка. Солнце печет.
Но где же журавли?
Надо ли говорить, почему мы так жадно ждем их?
Ведь найди хоть одно журавлиное перышко — и ты будешь избавлен от всякого несчастья. Кто не знает чудодейственной силы такого пера?
Милый, гордый армянский народ! Какими приметами ты только не тешил себя! Много мака в горах — к счастью, ласточка совьет гнездо под крышей — к счастью, кукушка закукует — к счастью! А счастья так и нет.
Мы долго бродили с Васаком в тот день в ожидании журавлей. Мы обошли Качал-хут и Джарккар, не взглянув даже на светящиеся, сверкающие серебром змеиные выползни, прошли мимо гнезд с перепелиными яйцами, не тронув их, мимо урочища, носившего имя охотника Салаха, как-то убившего барса, небывалого зверя в наших краях.
Мы хотели уже повернуть обратно, как вдруг серебряный звон огласил воздух.
Васак остановился, схватил меня за руку:
— Слышишь?
— Какое там слышу, — крикнул я, задыхаясь от счастья, — я вижу их, Ксак! Смотри, как летят!
Васак запрокинул кверху лицо, на котором еще не расплылись зерна веснушек.
Так и запомнился он мне навсегда, мой старый, юный, верный товарищ, мой названный брат.
Мы долго смотрели в лазурную высь, где плавно, словно не двигая крыльями, летели журавли, как семандар [75], зажженные солнцем.