— Крунг! [76] Урони мне перышко, крунг!
Но журавли пролетели, не уронив ни одного пера. На что еще надеяться? Какой семандар принесет на своем крыле наше счастье?
Не успели пролететь над Нгером журавли, предвестники счастья, как к нам примчалась недобрая весть: сгорела Шуша, красавица Шуша. Ее подожгли мусаватисты…
У нас появились гахтаканы — беженцы — из Шуши. Среди них дети, у которых отцы и матери погибли во время погрома. Нгерцы брали их к себе в дома. Одного мальчика, лет тринадцати, Сержика, усыновил свистульных дел мастер Савад, отец Сурена, у которого, как вы знаете, кроме Сурена, детей полон дом. Но какое это имеет значение, если мальчик остался без крова, без родных?.. Встреть его мой дед, он поступил бы точно так же, как дядя Савад.
У нашего очага на паласе сидят важные, степенные деды. Седая голова нашего деда возвышается над ними, словно Масис-сар [77] над своими малыми братьями.
Нескончаемо, как дым из чубука, течет беседа стариков… Вот и они не понимают, как жить. Есть ли выход из этой кромешной тьмы?
Дым от чубуков, клубясь, заволакивает лица беседующих.
Лицо деда сосредоточенно, на нем умиротворенная улыбка. Кажется, никакие удары судьбы не могут разрушить упорной жизнестойкости деда. Вот и теперь он глядит на всех, озаренный каким-то неиссякаемым внутренним светом. Это он первый произнес слово «братство». Братство гончаров. Вот он, путь к сытой жизни. Но Аки-ами прав: какое братство между чужими людьми, если родные братья не уживаются? Мало ли примеров, когда брат с братом живут как кошка с собакой?
— Это, что ли, твой силок, в который должна пожаловать куница? — подняв на деда насмешливый взгляд, спрашивает дядя Мухан.
— Положим, так. Что же дальше? — настораживается дед, готовый отразить любой удар.
— И ты думаешь, наивная душа, что куница придет?
— Придет. И горе охотнику, если он в это не верит.
Спор грозит разгореться. Аки-ами кладет конец препирательству.
— Нет, не устраивает нас твое братство, Оан, — говорит он от имени собравшихся, — не будет проку от него. Пусть уж каждый тянет свою лямку.
Сказав это, Аки-ами поднялся с паласа. Поднялись и другие деды.
Один только Апет остался на том же месте, где сидел, в сосредоточенной, молчаливой неподвижности.
Возбуждение сразу покинуло деда.
— Что же ты сидишь, Апет? — сказал он мрачно. — Или посмеяться над старым дураком вздумал?
— Правда есть в твоих словах, уста, — отозвался Апет. — Взять опять-таки моих пчел. Ведь они так и живут.
Дед пристально посмотрел на Апета. Его лицо снова оживилось.
Всю ночь мы с Васаком разными красками малевали вывеску.
Наутро, повешенная над входом нашей гончарной, она ослепляла прохожих яркой надписью.
«Братство гончаров» — гласила эта надпись. На доске приводились имена лиц, составляющих это братство. На ней, кроме деда и Апета, красовались и наши имена. Даже Аво.
Но кому этим пустишь пыль в глаза? Кто не знает, что мы за гончары?
Станок Апета перенесли в нашу гончарную и поставили рядом с дедовым. Мы с Васаком вертелись тут же. Каждый делал свое дело. Аво, все еще не умеющий отличать аваза от люснивега, путался под ногами, мешая всем.
В гончарной освещены даже отдаленные углы. Полуденное солнце смотрит прямо в отверстие на крыше, излучая мягкое тепло.
Дед говорит:
— И откуда у этих созданий такая мудрость?
— Ты о чем? — недоумевает Апет.
— О том же. О пчелах. Бессловесная тварь, а сколько они в дело сообща старания кладут.
— Много, — отвечает Апет и углубляется в работу.
С того дня, как над нашей гончарной засияла эта удивительная надпись, у людей словно не стало другого дела, как тащиться к нам. И, право, кого-кого только не перебывало в братстве за каких-нибудь восемь-десять дней!
Первым пришел дядя Мухан. Со свету он двигался в пещере как слепой, вытянув вперед руку. Привыкнув к темноте, он стал с любопытством разглядывать все, что попадалось ему на глаза. А известно, что может попасться человеку на глаза в гончарной: глина, глина и еще раз глина.
Дядя Мухан, сочувственно покачав головой, сказал:
— Если пещера способна родить богатство, то почему до сих пор кроты не сделались халифами?
Вслед за ним пришел гончар Мкртич, наш сосед, и тоже не очень лестно отозвался о затее деда.
Затем потянулись другие гончары, потом ремесленники, снова гончары и снова ремесленники.