Возвращаясь с пастбища, я издали машу рукой Араму. Он тотчас же отзывается: дескать, понял, приходи.
Вечером я иду к Араму. Дядя Саркис часто бывает в Шуше, он привозит оттуда книжки, и мы с Мудрым по вечерам читаем их.
Как хорошо читает Мудрый! И какая попалась книга — «Тарас Бульба». Что за игит! [44] Его на костре жгут, а он боли не чувствует, о родине думает. Ой, как полюбилась нам эта книга! Прежде Айказ не очень-то ценил книги, а заодно и Мудрого. Теперь, как ни придешь к Мудрому, он там.
Сегодня дяди Саркиса нет дома, а тетя Манушак вяжет у очага, она нам не мешает.
— Арам, прочти-ка то место, где Тарас прощается с сыном, — просит Айказ.
Польщенный, Мудрый достает потрепанный томик.
И снова Тарас Бульба шагает по просторам родной земли, и снова его предсмертный клич проносится над толпой.
Не раз потом мы играли в «Тараса Бульбу». Не раз ссорились, кому быть Тарасом.
Васак не одобряет ни мои особые симпатии к Мудрому, ни наши частые встречи с ним.
— Что ты нашел в этом выскочке? — говорит он мне.
Когда Арам читает ему, Васаку, это ничего, а как мне — выскочка! Интересно! Нет, право, какой потешный наш Васак! Думает, раз я с ним дружу, то уж не должен с другими и словом перемолвиться. Но, говоря честно, Васак прав: этот Арам словно околдовал меня. Раньше чуть что — бежал к Васаку, а теперь — к Мудрому. И все из-за книг.
Стены дачи поднимаются — поднимается на стропилах и наш Мудрый. Теперь я сигналю ему о своем приходе еще с тропинки гончаров.
Все знают, что отец мой сильный. Сильнее, может быть, всех отцов, каких я знаю, каких повидал на своем веку. Но многие ли помнят, чтобы сын Оана — гончар Мурад, похвалялся своей завидной силой? Так без толку, напоказ ворочал камни ради потехи? Нет, такого не помнит никто. Мне казалось даже, что отец стесняется своей физической силы. Во всяком случае, я не помню, чтобы он кого-нибудь обидел, пальцем тронул, если не считать тот случай, когда отец, изрядно хватив, избил мать.
Вообще отец выпивший — совсем другой. Когда он приходил пьяный, мы с Аво не знали, в какую дыру спрятаться. Но отец в такие минуты не замечал ни меня, ни Аво. Если же заговаривал, то совсем миролюбиво:
— Сбегай, Аво (или Арсен, смотря кто подвернется под руку), принеси глоточек воды. Да живо! Одна нога здесь, другая — там.
Выпив воды, если ее приносил Аво, отец брал его за худые плечи, ставил между своих ног и осевшим, не своим голосом приговаривал, точно учил:
— Ну как, атаман, руки еще не отболтались? Не успел еще всех черных кобелей набело перемыть?
Смысл этих слов мне понятен: отец выговаривал Аво за его атаманство, за безделье. Мне он говорил совсем другое.
— И в кого ты уродился таким, тихоня? — тяжелой шершавой рукой гладил он меня, а в голосе — боль и обида. — Сядут на твою шею господа Вартазары. Богатые любят покорную шею. Запомни, сынок, резвого жеребца и волк не берет! Недаром же говорят: «Добрый жернов все смелет, плохой сам смелется».
Вот так новость! Аво попало за резвость, а мне, выходит, за то, что я тихий. Поди разберись в словах взрослых.
В другой раз, зажав меня коленями, отец сказал:
— Что будет с тобой, тихоня? Горьким будешь — расплюют, сладким — проглотят.
У отца была еще одна тема разговора, но это уже с дедом. Опять-таки если он навеселе.
— Ну как, уста Оан, что лучше? Худой мир или добрая драка? Будем на собаке шерсть бить или сбросим в огонь старый кафтан, полный блох?
Смысл этого разговора мне также был понятен, если у взрослых можно вообще что-нибудь понять.
Бить шерсть на собаке у взрослых означает бить баклуши, бездельничать. Старый кафтан, полный блох, тоже что-нибудь означает, иносказательно.
Дед, разумеется, не мог допустить такого вольнодумства со стороны сына, тем более что оно могло принести непоправимую беду в наш дом. Боясь за отца, за его язык, дед частенько корил его, прося удержаться от резкостей, от лишнего слова, особенно если это касалось власть имущих.
Я любил этот словесный поединок, из которого дед всегда выходил победителем.
Вот и сейчас не успел отец вымолвить слова о шерсти собаки и старом кафтане, как дед сейчас же отрезал: